To Top

Перейти к содержимому


Фотография
- - - - -

Владимир Борошенко и его творчество


  • Авторизуйтесь для ответа в теме
Сообщений в теме: 18

#1 borisovich

borisovich

    The simple administrator

  • Главные администраторы
  • PipPipPipPipPip
  • 13 655 сообщений

Отправлено 19 Август 2009 - 12:05

Сегодня получил разрешение Владимира Рафаиловича на публикацию в нашем форуме его книги. Постепенно буду выкладывать рассказы.
Это обложка.
]]>Изображение]]>
]]>Изображение]]>
]]>Изображение]]>
Предисловия к книге:

СОПЕРЕЖИВАЕТ АВТОР — СОПЕРЕЖИВАЮТ ЧИТАТЕЛИ


Владимир Борошенко известен широкому кругу читателей в Украине, Израиле и США как еврейский писатель. Дата рождения Владимира Рафаиловича как писателя — 1991 год. С тех пор прошло немногим более 10 лет, а его писательский талант набирает силу и продолжает волновать с захватывающим интересом.
Да, начинать свое творчество в 60 лет дано не каждому. Очевидно, что накопившаяся за прожитые годы информация, любознательность и глубокие знания психологии человека вырвались наружу и, подобно вулкану, вылились в целый ряд разноплановых рассказов — и комических, и трагических по своей сути и содержанию.
Его произведения печатались на Украине в Конотопе, Корсунь-Шевченковском, Кременчуге, в Израиле, а так же в США в журнале «Еврейский мир».
Публикация рассказов о жизни евреев в штетле способствует возрождению, казалось бы, навсегда утраченного жанра написания еврейских рассказов.
Нам, читателям, повезло, что «последний местечковый писатель», как с неподдельной тоской называет себя автор, все еще живет в одном из бывших еврейских местечек — Фастове, расположенном недалеко от столицы Украины — города Киева.
«Все мы вышли из местечек», — сказал когда-то великий еврейский писатель Шолом-Алейхем. А где еще разрешалось жить евреям в дореволюционной России, как не в черте оседлости, определенной царским самодержавием? Это были своего рода гетто, откуда вырывались на свободу особо одаренные личности, снискавшие впоследствии признание и мировую славу.
Как ни больно сознавать, но, к великому сожалению, сегодня эти местечки опустели, как опустело больше чем на половину еврейское население больших городов России, Украины и Белоруссии.
Воздадим же должное тем, кто остался в небольших штетлах и продолжает по мере своих сил служить благородному делу возрождения еврейской культуры, так нещадно попранной советским режимом.
Рассказы В. Борошенко базируются на достоверных фактах, имевших место в довоенное время в местечках Украины.
Особое место в его творчестве занимает тема Холокоста, унесшего шесть миллионов еврейских жизней.
Перед евреями не раз за их более чем трехтысячелетнее существование вставал вопрос: «Быть или не быть?».
Перед нашими глазами вереницей проходят образы героев этих рассказов, фактически, людей, среди которых автор жил в довоенное время и помнил, благодаря природному дару памяти, все, что с ними происходило. Лишенный в раннем детском возрасте родителей, умерших от голода и болезней во время бегства от нацистов, осиротевший 11-летний мальчик, фактически ребенок, вынужден был бороться со всеми жизненными невзгодами и препятствиями. Невероятная трудоспособность, блестящая память и напористость дали ему возможность наверстать упущенную учебу в школе, окончить военно-медицинское училище и мединститут.
Ничего не проходит бесследно, и потому накопленный жизненный материал и опыт должен был выйти наружу и вылиться во что-то яркое, прекрасное, любвеобильное и, что главное, правдивое. Он пишет о нелегкой судьбе еврейского населения малых местечек. О трагической гибели тысяч евреев в годы гражданской войны и немецкой оккупации. Статистические данные о количестве еврейского населения, проживавшего до 1917 года в Фастове, таковы: их было 9,5 тысяч человек из 11,5 тысяч всего населения города. На сегодняшний день в городе осталось 50 доживающих свой век стариков. Куда все делись? Арифметика — простая вещь: погромы, репрессии и, в особенности, оккупация унесли жизни более половины евреев. В Фастове давно нет еврейских школ, нет синагоги, нет ничего, что бы напоминало о тех, кто когда-то составлял здесь большинство населения.
И вот появляется «молодой» писатель Владимир Борошенко и в доступной форме, не жалея себя и своих личных переживаний за все происшедшее с его народом, доносит нам историческую правду о том, что случилось с евреями бывших еврейских местечек.
Рассказ «Отдайте мне жида!» по своей правдивости и достоверности изложенных фактов достоин, на мой взгляд, наивысшей оценки. Главным героем рассказа выступает отец писа-теля Рафаил Борошенко — выходец из обеспеченной еврейской семьи. Оставшись буквально нищими после национализации имущества, его братья Яков и Семен, как антиподы, сражались по разные стороны баррикад: Яков — в белогвардейской, Семен
— в Красной Армии. Вскоре и третий брат Рафаил станет командиром эскадрона кавалерийского полка Красной Армии и в годы гражданской войны будет воевать против лучшей армии мира
— вышколенной, аристократичной белогвардейской военщины, проигравшей в силу своей суперинтеллигентности Россию. Само название рассказа «Отдайте мне жида!» говорит о трагичности его содержания. Только в крайнем случае можно было пойти против самого себя, употребив оскорбительное по своей сути выражение. Но для спасения человеческой жизни все средства хороши, и Рафаил Борошенко, которого бандиты приняли за украинца, идет на этот шаг и требует отдать ему своего товарища, называя его жидом для лучшей убедительности банде «зеленовцев».
Красивый, скромный и сдержанный Рафаил Борошенко был человеком с большой совестью и он не мог оставить своего товарища в беде. Все могло плохо кончиться, но на помощь пришел Петр Гнилошкур, состоявший в этой банде, и он помогает двум евреям уйти от явной смерти. За добро платят добром, и Рафаил, помня, как когда-то крестьянский парень Петр Гнилошкур вырвал его и товарища из лап головорезов, отплатил тем же, освободив своего спасителя из плена красных под предлогом самоличной расправы за якобы содеянные зверства. С отцом писателя читатель еще раз встретится на страницах рассказа «Эх, за что я пропадаю!».
Написанный автором на одном дыхании этот рассказ масштабный по формату и трагичный по содержанию. В нем правдиво описывается тяжелое время бегства от коричневой чумы летом 1941 года.
Не жалея себя, автор полностью выкладывается в этом рассказе, выворачивает наизнанку самого себя, описывая то в прозе, то в поэтической форме все происходящее. Он спешит изложить все увиденное и пережитое им в одиннадцать лет.
Вскоре от изнурительной работы, недоедания и болезни уйдет из жизни его мать, оставив дочь и сына круглыми сиротами на чужбине.
Рассказ «Благодарность от детей» также потрясает своей горькой, жизненной правдой.
Многодетная и больная старушка Хая-Итля, так и не получившая благодарности от своих детей, нашла, наконец-то, радушный прием, внимание и любовь у сына Соломона и друже-любной невестки Маси. Но вскоре жизнь Хаи-Итли и ее сына Соломона оборвалась по прихоти головорезов, бесчинствовавших в местечках, грабивших и убивавших евреев, невзирая на возраст, даже не жалея маленьких детей.
Как отмечает автор: «Это был трагический итог целенаправленного истребления еврейского народа во все времена его существования».
В этих трех рассказах автор наряду с изложенными фактами насилия, имевшими место в многострадальной жизни еврейского народа, особое внимание акцентирует на судьбе своих родителей, переживших гражданскую войну, погромы и эвакуацию. Он отдает почет и глубокое уважение своим родителям, выполняя, тем самым, одну из заповедей Всевышнего: «Чти отца твоего и мать твою...»
Легко ранимая душа автора рвется на части при одном упоминании о их страшной судьбе и преждевременной смерти.
Такое отношение к своим родителям должно служить высокочтимым примером для подрастающего поколения.
Не менее трагичная судьба Фриды и ее дочери описана в рассказе «Мармуля».
Быть евреем, и тяжело и почетно в зависимости от того, в какой стране и в какой обстановке ты живешь.
«Кто только не поиздевался над древним народом в изгнании?»
Описываемые кровавые события как раз приходились на так называемый «Очаговый Холокост» в царской России. Годы бесчеловечных погромов исчисляются с 1905, когда бесчинствовали черносотенские головорезы и гремело на весь мир сфабрикованное царской охранкой «Дело Бейлиса», а впоследствии деникинские, петлюровские погромы, которых не чуждались банды Батьки Зеленого, Юща и его подружки Юльки, и имевшие место по всей Украине.
Это было почти поголовное истребление еврейского населения в маленьких местечках и даже в таких больших городах, как: Одесса, Киев, Кишинев...
Евреев убивали хладнокровно, изощренно, получая при этом патологическое наслаждение.
В эту кровавую бойню попала девочка Мармуля, над которой надругалась свора бандитов. Ее несчастная мать, чудом спасшаяся во время Кишиневского погрома, была свидетельницей гибели своих родителей, братьев и сестер, потеряв в годы 1-й Мировой войны мужа, осталась вдовой. Все пережитое, а особенно трагедия с ее единственной дочерью, привело Фриду к безумию. Фашистская оккупация положила конец ее страданиям — она вместе с тысячами евреев своего местечка погибла во время расстрела на окраинах Фастова. Вот такая страшная судьба человека заставляет читателя сопереживать, сочувствовать и помнить о том ужасном времени, которое не должно повториться больше никогда.
А как описывает автор нелюдей в лице фашистских убийц, продавшихся им полицаев, истязателей невинных людей только за то, что они были евреями! Сцены, от которых идет дрожь по телу, поражают своей реалистичностью и, может быть, несколько излишней детализацией. Но автор не в силах иначе, он не может спокойно доводить до сведения других поколений всю услышанную правду от близких людей, увиденное самолично во время жестокой войны.
В самом трагическом повествовании «Я — Гриша» речь идет о судьбе мальчика Годи. Лишенный ума, он не хотел быть представителем древнего народа, требовал от своей матери невозможного, а именно признания, что он — не ее сын, что она подменила его в роддоме, и зовут его не Годя, а Гришей.
Большое сердце писателя В. Борошенко вмещает в себе сотни человеческих душ, безвинно страдавших и погибших в годы погромов и Холокоста.
Рассказ «Убитая дважды» был напечатан Нью-Йоркской русскоязычной газетой «Еврейский мир» и имел большой читательский интерес и понимание затронутой темы. Русскоязычная эмиграция сама в своем большинстве пережила нечто подобное во время немецко-фашистской оккупации, во времена бабьих яров, концлагерей, гетто, и потому ей особенно близко и понятно все то, что излагает автор.
Тема Холокоста также хорошо отражена в рассказах «Уксус» и «Аркаша». Оставшиеся в городе Фастове евреи испытали на себе всю тяжесть той судьбы, которую уготовили им оккупанты.
Горькая доля Гехта Шики или дяди Уксуса — друга отца писателя, заставляет содрогнуться от ужаса всего, что произошло с ним и с мальчиком Аркадием.
Хорошо помнится, как в сентябре 1991 года в Бабьем Яру отмечали 50 лет со дня расстрела еврейского населения города Киева.
Большая Минора была установлена на месте, где про¬исходили расстрелы. Были возложены венки от правительств России, Украины, США, Израиля и других стран. Но особенно запомнился огромный венок от делегации из Германии. Это был увитый хвойной зеленью венок и сверху вниз ниспадал букет кроваво-красных гвоздик, как будто каждый цветок поклонялся праху погибших и просил прощения за содеянное зло против человечества. Скорбящая представительница от имени правительства Германии возложила этот венок к подножию Миноры и просила простить ее народ, так жестоко заблуждавшийся в годы нацистской реакции.
Особое представление было от государства Израиль. Стройные юноши и красавицы-девушки в военной форме солдат израильской армии с автоматами в руках стояли в почетном карауле возле Миноры. А когда с трибуны раздались в исполнении израильского раввина звуки молитвы «Кадиш», сливающиеся в неповторимо печальную мелодию, — присутствующие зарыдали, и никто не стыдился этих слез — искренних и идущих от самого сердца...
Индивидуальность и талант писательского творчества Владимира Борошенко очевидны и неоспоримы. Эта неординарность заставляет читателя сопереживать вместе с автором и с действующими героями того или иного рассказа. Детское восприятие автора событий полувековой давности стало осмысленным, пережитым и выстраданным заново.
Это дано не каждому. Для этого нужно иметь широкую и благородную душу, душу человека с большой буквы.
Таким нам видится сегодня писатель Владимир Борошенко, который в своих рассказах выступает как знаток человеческих душ не только в силу своей основной профессии врача-психиатра, но и как ярый их защитник.
Пожелаем ему здоровья, долголетия и новых творческих успехов в деле служения своему народу, который искренне любит его, который с интересом читает его правдивые рассказы и бесконечно доверяет ему.

Луиза Мозалевская, июнь 2002 года,
жительница г. Нью-Йорк (США) (уроженка г. Фастова)


К РАССКАЗУ «МОЯ ПТАШЕЧКА»


Беда, последствия которой до сегодняшнего дня несут в себе пережившие эту войну и рожденные после. Была уничтожена треть еврейского народа, восточно-европейское еврейство почти перестало существовать: таковы последствия Катастрофы.
Каждый из номеров газеты «Лэбн» вновь напоминает о жутких фактах, событиях войны: «Память Конотопского Бабьего Яра», «Формула скорби», «Эхо сражений». «Неизвестный из расстреляной армии», и самая яркая, самая жуткая, бьющая по нервам до ощущения физической боли история — рассказ Владимира Борошенко «Моя пташечка». Это за гранью человеческого понимания. Солнечный зимний день, щебет птиц, молодая мать с дочкой на руках. Два выстрела нацистского урода прервали щебет птиц, оборвали жизнь матери и ребенка. Птиц наказали за громкий щебет. Матери и ребенку не простили красоты черных еврейских глаз, не простили самого факта их жизни.
Невозможно читать этот рассказ без слез. Автор подобрал такие слова, что вроде и не слова это вовсе, а вой от ужаса и безвыходности происшедшего когда-то, от собственного бессилия и невозможности чем-то помочь, — горячие слезы отчаяния и горя.
Нам, живущим сегодня, нужны такие рассказы, это нужно читать нашим детям. Нужно, чтобы мы помнили, чтобы вновь не допустили, чтобы это вновь не повторилось.
Чтобы никогда один народ не решал за другие народы: жить им или не жить, чтобы никто не делил мир по чистоте крови.

Е. КОТОВА, г. Конотоп.


Omnia mea mecum porto

#2 borisovich

borisovich

    The simple administrator

  • Главные администраторы
  • PipPipPipPipPip
  • 13 655 сообщений

Отправлено 20 Август 2009 - 07:26

РАЗДЕЛ "ЕВРЕЙСКОЕ МЕСТЕЧКО"

]]>Изображение]]>

НЕМА —НЭТУ

Когда-то мое местечко было очень маленькое. В живописных оврагах Фастова ютились хилые еврейские халупки, а на равнине домики плотно соприкасались крышами от соседа к соседу, и, словно в одной ладони семечки, компактно проживали здесь столетиями добрые местечковые люди. Все жили открыто, зная подробно о каждом с первых воспоминаний о себе, рука к руке и очень дружно. Каждый, как мог, крутился в поисках парнусы в нелегкой черте оседлости, добывая кусочек хлеба своей семье на пропитание.
Нас было здесь очень много, больше девяти тысяч, что составляло восемьдесят процентов от всего населения. Местечко с восточной стороны начиналось с красивого вокзала крупного железнодорожного узла. Перрон вдоль кирпичного строения был накрыт от дождя кружевами длинных навесов с мощными металлическими подпорками и казался с двух сторон огромными верандами с деревянными лавками внутри для пассажиров, ожидающих прихода поездов на Киевской и Фастовской платформах.
Одна-единственная змейкообразная и узкая булыжная мостовая начиналась с привокзальной площади у неуклюжего и высокого, крайне узкого металлического моста, тянулась зигзагами через весь центр местечка, заканчиваясь у другого моста нашей местной речушки детства Унавы — притоки могучего Днепра. А дальше стояла дамба, и держала Казновку широкой водой живописная река, вдоль которой раскинулся густой курчавый смешанный лес вековых дубов и сосны.
При желании пройтись от вокзала через весь штетл до окраины еврейской Кадлубицы достаточно было и полчаса.
Эх, Кадлубица, наша родная сторона! — широкое поле и фермы. Вдали колхоз «Ройтер поер» и все запыленные, грубые лица, похожие очень на сельских людей, говорящие громко и только на идиш. А кто сказал, что есть «Красный пахарь», но еврей — не пахарь, не сеятель, не хранитель, не любит красивых коней и земли?!
Только здесь, по архивным данным, за одну неделю, с 9 по 15 сентября 1919 года, деникинское войско уничтожило целое еврейское поселение. Убито больше 600 человек, сожжено 100 домов, 60 магазинов и лавок. Таким был итог похода на Москву за веру в царя под девизом «бей пархатых иноверцев, спасай Расею» озверелых банд с перекошенными ртами. Кровью были залиты еврейские дворики Фастовщины, и это был Очаговый Холокост от нашествия деникинских полчищ в гражданскую войну. Евреи целыми семьями начали выезжать из крупных сел района, таких, как: Трилесы, Фастовец, Дидовщина, Кожанка, Половецкое, а те кто был хоть немного побогаче и поздоровей, отправлялись в США и высокоразвитые страны Европы.
После укрепления границ советского государства штыком и гранатой уже никто никуда не ехал. Красивыми майсами наших вождей появилась незримая надежда и здесь на скорое лучшее будущее. По пятницам женщины зажигали свечи, встречая свой Шабес-Шабат.
Взрослые, как дети, радовались весеннему рассвету новой Родины, справляли свадьбы, отмечали еврейские и советские праздники. Старики по просторам родины чудесной ходили в синагогу, молились своему Богу с верой в светлое будущее своих детей, и этот, сердцу милый храм, служил примером нравственности молодому поколению.
Не укради, не убей, люби ближнего, чти отца и мать свою. В полную нагрузку работала еврейская школа, дети учились писать и читать на языке своих матерей — аф идиш. Никто не стеснялся открыто говорить вслух на родном языке, на земле Украины. Но низкорослая мелиха, словно вновь озверев, скоропостижно закрыла в начале тридцатых годов шесть синагог — нашу национальную гордость. Одну — под штаб, другие — под амбары, а самую большую — под местную милицию с подвалами для заключенных. Главного раввина — на Соловки, еврейскую школу — под русскую, «по просьбе трудящихся» и диктатуры пролетариата.
«Гетраер» дорогой объяснил свой беспредел тем, что якобы сами еврейские матери слезно просят горного орла и пишут в ЦК, что не хотят учить своих детей родному языку. Вот они и закрыли это «безобразие» за ненадобностью. И как любила говорить моя набожная мама Мася: «Вся эта ложь была такая правда, как вошь кашляет». Вот и стали невольно наши дети безродными, не зная своего языка, истории, религии, культуры, обычаев и нравов; усердно оставляли и сохраняли за нами лишь пятую графу, как желтую звезду Давида, чтобы мы не заблудились.
Что-то внезапно случилось, сломилось, нарушилось и закружилось: евреи вновь, как после погромов, начали незаметно и тихо покидать свои местечки, чтобы затеряться, выезжая в чужие большие города. Затем начался массовый государственный психоз с бурной агитацией к евреям — «искателям счастья» как можно быстрее уехать на Дальний Восток в Биробиджан к тете Розе и золотоискателю Пине Кокману. И как подобные события любил комментировать наш местечковый остряк дядя Кельман: «Нет, вы только подумайте, как эти босяки все хотят сделать раньше, чем немедленно».
Если всей этой дикой истории с евреями открыто не посмотреть в глаза, то о какой-такой трагедии исчезновения еврейского местечка вы бы хотели услышать глухой ночью во сне? Зачем народу — возьмите подточите корни любому дереву — и вы увидите, что они все станут похожими на дрова, как один человек на весь советский народ.
Жилось нам тогда неуютно и хмуро, голодомор, кровавый террор тридцатых. Женщины, наши матери задыхались от гари и копоти печей-чугунков и шипучих примусов, долгими часами готовили горячую скудную пищу для своих семей. Молодежь длинными зимними вечерами при свете керосиновых ламп крутила патефон с пластинками, танцуя «Счастье мое». В больших перерывах вертели на полу пустую бутылку, и на кого укажет горлышко, тот подымался с табуретки и сам выбирал открыто, «кого следует целовать по любви».
С приходом ранней весны и до глубокой осени ходили по воскресеньям на открытые танцплощадки танцевать под духовой оркестр в желдор и в парк завода «Красный Октябрь». Как все аккуратно готовились к встрече с любимыми. Девушки группами прихорашивались у зеркала, невзирая на нужду, шутила и смеялась молодость, весело и задорно переговариваясь между собой. На голове кудрявых короткая прическа с беретиком чуть набок или небольшая красная косынка с подвязкой тонких ее концов у самого затылка. Не слишком длинное платьице в горошек, но гораздо ниже колен. На ногах светлые короткие носочки с яркими полосками вокруг и парусиновые туфельки на низком ходу, снежно-белого цвета от зубного порошка. Наши парни были одеты в светлые с крупными полосками тенниски, такие воротастые с толстыми шнурками на груди, широкие брюки в клеш типа коверкота с старательно наглаженными стрелочками. Стояли теплые вечера, и сама природа, как и люди, была доброй и чистой, что родниковая вода. Ночами, вместо электрических ламп, нам светил золотой месяц, играя в барашках волнистых туч.
Но уже грозой прозвучала песня «Если завтра война», и страх подкатил незаметно к горлу от ее слов, потому что мы знали до боли, с кем она будет.
О войне мы уже написали так много: со слезами и кровью, на наших братских еврейских могилах. Погибло в местечке больше тысячи ослабленных стариков, женщин и детей, а кто подсчитал их поименно в сыром овраге под горою плача нашего Бабьего Яра?!... Вернулись мужчины с войны, посчитаешь, пожалуй, на пальцах каждого, изрядно поредели ряды на улицах нашего детства, но все же собралось немного евреев в местечке, изувеченном разрухой. Потом началась тихая ассимиляция, понесся по кругу вопрос и спрос на большой областной город. Молодежь покидала тоску деревень захолустья под предлогом устройства личной судьбы и учебы в достойном месте. Старики уходили уныло с годами, отмирая с местечками Украины. Как будто в большую грозу тоскуя, смотрю я своими немыми очами.
Евреи, как птахи, родные мои журавли, улетают навеки, друзей и могилы отцов-матерей покидая!
Нас было девять тысяч и за сотню лет осталось всего до пятидесяти человек от отца и матери евреев Фастовщины.
Как бы я хотел сегодня хоть на денек вернуться в свое местечковое детство. Увидеть хочу тех людей, их хилые домики, крытые толью. Родную речь напрасно ловлю ушами, как будто глухими, лишь вижу во сне натруженные руки мамы моей и ее подруг, как они под праздник святой алы ынейныги все вместе пекли в печах мацу.
Хочу так запомнить сочный юмор и шуточки-прибауточки моих дорогих земляков. Ну кто это, признайтесь, ведь время все дальше уходит от нас навсегда с местечком нашим, раздавал тогда такие смешные клички-прилипки своим друзьям. Арыл— имя, клымек — кличка. Он был горбатый, и этот горб на спине его казался груженным большим мешком. Табуретка — не мебель, а чудак все искал для квартиры своей табуретку, а всем объяснял, что ищет мебель. Вот и стал он в местечке Миша-Мебель.
Были в нашем штетле Мани-Как, Мани-Там, Янкель-Бык. Арылы мыт цвет копф. Дитё при родах выходило не темечком, а лицом, растянуло ему череп на два бугра, и стал Арончик с двумя головами.
Мой довоенный соученик Левка Ретнер, а называли шпындыка не иначе, как Левка-Пивнык, был маленький росточком. Рыжий, весь в веснушках, тощий, как зараза, весь словно на шарнирах и крайне задирист. Личико такое худое, слащаво бой¬кое, с длинным тонким носиком, как у Буратино, с дергающимися ручками, весь такой воинственный и злой, ну и вправду схожий был на Пивныка собою.
О каждом подробно не напишешь, хоть смех — не грех, но все это было в наших местечках и юмор рождался не только в Одессе.
Вот здесь, на углу у пекарни, в самом центре, красовался высокий магазин Переля, а чуть подальше на другой стороне улицы Соборной — длинный такой скобяной магазин под названием Шейниса. Тут же у оврага жил парикмахер дядя Шая, а с другой стороны стоял на кручах домик Ильи Солодаря, где по преданию старейшин местечка: Коныка. Рабиновича и многих друзей Мойшеле, у Мабовича родилась здесь доченька Голда. Золотая была дочь плотника из Фастова — премьер-министр Израиля. Она стала легендой нашего еврейского народа.
Вот рядышком с магазинчиком Переля, в широком бараке, жил Мотл Кривенко с семьей, а напротив улицы, в хилом домике, жил вечно небритый старый Стомахин, два сына его и больная жена. Гриша был круглым отличником в школе, а старший Ушер — художником от Бога. Такие были два красавца-парня, как и их близкие друзья: Ривчик Пипко, Арончик мыт цвей копф, Муська Солодарь и многие другие ребята, так и не вернувшиеся с поля боя. Пришли в местечко с фронта инвалидами войны совсем еще молодые холостые ребята: Израиль Кривенко, Яша Кагановский, Миша Гольдштейн, Израиль Кагановский, Арончик Куперберг, Израиль Рожицкий, Сеня Аусфресор, Израиль Кукса, Толя Зайденберг и многие другие. Сегодня их дети и жены проживают в дальнем зарубежье, они же остались лежать на старом еврейском кладбище своего родного райцентра.
Теперь умирает наше местечко, осталось немного нас.
Я запомнил мотив и унылый припев очень грустной песни «Нема — нэту», что пела мне мама в далеком детстве на двух языках: украинском и аф идиш.
Рос круглый сиротка когда-то в селе Веприк совсем еще маленький еврейский мальчик, и говорил несмышленыш на идиш и на украинском языке. Он не учился в школе, спал на соломе в амбаре вместе с барашками у своего хозяина. И чтобы не погибнуть от голода, дитё за скудную похлебку выпасало ему стадо овец. Но вот однажды у пастушка случилась беда: одного курчавого не оказалось в сарае. Малыш разбил свои босые ноги в кровь в поисках пропавшего баранчика. То в овраг забежит, то лесом заросшим пройдет, то заглянет на широкое поле; растирая глаза до боли, рыдает навзрыд ребенок и песню поет печально, плачет малютка горько, зовет овцу сиротка. «Нема — нэту, нема — нэту, як же я к балабусту прийду».
Так же теперь и я: брожу по родному местечку, хожу с бес¬конечной тоской, с обидой смотрю в пустоту; здесь жили евреи когда-то мои, и с болью душевной, как тот пастушок-сиротка, я плачу порой и песню его пою: «Нема — нэту, нема — нэту, як же я домой пиду».
Omnia mea mecum porto

#3 borisovich

borisovich

    The simple administrator

  • Главные администраторы
  • PipPipPipPipPip
  • 13 655 сообщений

Отправлено 21 Август 2009 - 07:13

МНЕ СНИТСЯ ХОРОШИЙ СОН

О, это были веселые майсы о том, как жили евреи в маленьких местечках на заре советской власти.
А когда их уже не стало, и душит тоска тишины услышать еврейское слово, а идише ворт, так только теперь, когда все стали русскими, можно ын хулым увидеть хороший сон. Еще стоят унылыми памятниками наши синагоги в Паволочах, Фастове и Копайгороде, а их вокруг таких набожных и близко нет, и не приснится. Одни погибли в огне Холокоста, а кто убежал от коричневой чумы и вернулся домой, с годами ушли в мир иной. На смену им пришли, в основном, дети двух народов, с новыми именами в память об Израиле, вместо Изи, стали мыт а нумен «князь Игорь».
Так чему здесь удивляться, если на сегодня эти евреи про¬живают в Дюссельдорфе, Сиднее и Бруклине.
А что?... Тогда мы остались здесь, если в Хадере жарко. Так разве смогут эти русскоязычные эмигранты вам на сегодня рассказать, какие в крохотных местечках Бышева, Брусилова и Бершади были ярмарки, что, пожалуй, похлеще самих Сорочинских по Гоголю.
И можно подумать, можно подумать, шо Одесские Привозы при новой экономической политике НЭП были богаче наших на Евбазе в Киеве?... Или в штетлах на Киевщине в Василькове, Яготине или скажем там же, в Переяславе, где родился наш мудрый Соломон второй.
Ой, чего здесь только не было на наших шусах-базарах в Деражне, Смеле и Жмеринке. А рыбный край в Триполье, Каневе и Черкассах или на реке Припять в Чернобыле. Кто бы мог только подумать тогда, что этот особо набожный еврейский штетл с его рыбными ярмарками всего через семьдесят лет навсегда исчезнет с лица земли и перейдет с черты оседлости в зону отчуждения?!... Какие в тех озерах и реках Иванкова, Малина и Полесского водились щуки и караси, теперь их боятся кушать. Если кто-то хотел узнать тайну приготовления настоящей еврейской фиш, так это были наши бабушки-старушки из самого северного местечка Полесское. И надо же было случиться такому горю, что теперь там нет ни бабушек, ни районного центра. А какие в тех краях водились огромные белые грибы!... Они ведь были величиной со зрелого осеннего цыпленка. «Спросите мне, пожалуйста, — любил много раз повторять нищий водовоз Ицык Гомельский из местечка Полесское. — Зачем бедняку телятина или курятина, когда вокруг в этих лесах из-под башмака несчастного сам на тебя смотрит белый огромный гриб». Их сушили на зиму и солили в больших дубовых бочках на круглый год, они спасли в лютый голодомор, в войну и засушливые годы миллионы людей в глухих селах и местечках Полесья. Как заклинал тогда в Овруче своих врагов старый и вредный, выживший из ума безбожник Ашот Ашкинадзе: «Чтобы у тебя дома было изобилие и много чего кушать, но чтобы ты не мог ничего кушать». Все это изобилие осталось в озерах и под ногами в Полесье, но кто теперь это может кушать в зоне отчуждения?... На шумных ярмарках в городах Украины продавали и покупали все: коней и сбрую, волов и к ним ярмо, коров, поросят и поношенные ботинки, солдатские шинели и буденновки, граммофоны, патефоны и всякую домашнюю утварь.
Отведенной базарной площади в воскресный день явно не хватало. Прилегающие улицы у базара по обе стороны были загромождены подводами, плотно прижатыми друг к другу, да так, что кони и волы стояли на наших грунтовых тротуарах, жуя зерно, сено и кормовые буряки. Толкучка бурлила и шумела. Покупатели могли пройти по середине проезжей части улицы, и это было удобно, чтобы купить прямо с возов овощи и фрукты. Когда-то на наших черноземах зрели кавуны и дыни, они даже не уступали по вкусовым качествам херсонским. Кавуны солили на зиму в больших бочках, в праздники они становились хорошей закуской для веселой компании. На одной из таких осенних ярмарок Лейка выбирала себе кавуны на соление. Она отложила их в сторонке на огромной телеге, как в эту минуту к ней подошли две еврейки, чтобы спросить у подружки, сколько они стоят?... Но вместо того, чтобы назвать цену товара, Лейка всей грудью ложится на выбранные арбузы и, обняв их своими руками, громко кричит на весь базар: «Лейка продана!». Ну и ну, было в избытке евреям смеху в нашем маленьком местечке, а вскоре доморощенные еврейские юмористы прилепят ей кличку и назовут Лейка-Продана. Долгие годы мы жили бок о бок с украинским народом. И описать наши ярмарки без их устроителей просто невозможно.
Красивы от самой природы украинские женщины в цветастых национальных нарядах, головы которых укутаны по кругу, почти по-турецки, толстым платком. Молодые девчата, все в вышитых сорочках, носили на своих темечках веночки, откуда разноцвет¬ные ленты свисали на самые бедра. И так всегда наряжались они на ярмарку, как на свадьбу. Стройные мужчины-казаки в зимнее время носили белоснежные кожухи, обвитые в талии красными шарфами, кожаные сапоги, а поверх широкие шаровары. Щеголяя в серых каракулевых папахах набекрень, они выставляли встречному ветру свои черные курчавые чубчики. Все, как один на подбор, трезвые и красивые с длинными козацкими усами. Видать, волы по своей природе страсть как не любили пьяных мужиков, забодают ведь рогатые, учуяв перегар изо рта козака. Вот почему нынче нет на пьянь быков по селам, излечили бы быстро синеглазок своими острыми рогами. В каких добротных белоснежных льняных пиджаках сидели спереди на своих возах ездовые, в плетеных соломенных шляпах с такими большими полями, которые здесь называли брылями. Управляя волами длинными хворостинами они громко выкрикивали им «цоб-цобэ». А что, разве тогда ярмарку можно было бы назвать ярмаркой без евреев?... Это — что свадьба без хупы.
Кто тащил домой под мышкой добротного гуся, а кто на шее нес по пять венков лука или чеснока и одновременно волок на поводке упрямую козу. Везли евреи на тележках буряк и гарбузы, картошку и баклажаны. Вся эта метушня в маленьком местечке была так схожа на жизнь огромного муравейника.
Бывало, из небольшой набежавшей тучки разразится молния и прозвучит на всю округу гром, пройдет вдруг мигом летний теплый дождик. И вновь над ярмаркой засияет ласковое солнышко и появится на голубом небе красочная радуга. Теперь радугу можно увидеть на рисунках в детском букваре, а украинских девушек в разноцветных лентах и лихих Козаков в широких шароварах только в ансамбле песни и пляски.
Вот и время прошло, вот и старость пришла, и лишь во сне можно увидеть те ярмарки, что вместе с местечками исчезли навсегда. Постарела Лейка, ушли в мир иной местечковые юмористы, которые дали ей кличку «продана». Теперь новое поколение евреев и детей двух народов называют ее просто — тетя Лиля. В один из майских дней ее дочери Циле отмечали 50 лет со дня рождения. Маленькая двухкомнатная хрущевка на первом этаже была полностью забита гостями с мебельной фабрики и приглашенными соседями по дому. Лейка плотно покушала, и в самый разгар застолья улеглась поспать на диванчике в проходной комнатушке.
А когда старушка погрузилась в глубокий сон, то началось такое дикое похрапывание, что, казалось, содрогались сами стены. В интервалах затишья храпа запавший язычок возле пищевода открывал другое отверстие в глотке, откуда исходила барабанная дрожь, да так, что одновременно с этим были слышны звуки «душистой трели» у копчика. И виновнице торжества стало так неудобно, что она пошла будить свою маму. И было слышно всем гостям большое негодование тети Леи.
«Ну, шо такое, Циля, шо такое? Почему ты мене все время дергаешь за живот?!... Вусы, Цили, eye?... Я, кажется, уже на ярмарке и выбираю кавуны, и мене уже снится хороший сон».
Цилю всю нервно передернуло, и она, скривившись все¬ми складками своего лба, злобно пробормотала: «Ты, моя мамы-ню, здесь вовсе не одна, а на моих именинах в компании и, погрузившись в хороший сон уже достала мне со своими нары-шими — глупыми вопросиками: eye да еус!... Дайн тохес блуст!... Ты ж ведь не только храпишь, но и портишь воздух. А мне здесь наяву от твоего хорошего сна хоть пропадай».
Omnia mea mecum porto

#4 borisovich

borisovich

    The simple administrator

  • Главные администраторы
  • PipPipPipPipPip
  • 13 655 сообщений

Отправлено 22 Август 2009 - 09:08

ТЫ ЕЩЕ ЖИВОЙ?

Ох, мне эти герои, эти надуманные местечковые хохмы и неписанные законы в черте оседлости. И за что они хотели нас оседлать? И что это означало: «Муня, так ты еще живой?!». А кем вы ему прикажете быть, если он еще шевелится?
Правда, их уже нет сегодня, но они же тогда жили. И старый Муня-Мышигас был. Наш маленький еврейский штетл обожали набожные, и мы все вместе жили здесь, как в одной тыкве семечки. Вот почему каждый знал друг о друге раньше, чем кто-то еще задумывает раскрыть свой собственный рот и выпустить из него слово в любопытные уши соседа. Это ж надо было иметь внутри унизительной черты самодержавия свои убогие улочки и сразу шесть синагог на два километра в округе. Но они же стояли, и отапливались в лютую зиму, не зная энергетического кризиса. Значит, это нужно было евреям. В стенах храма каждого раввина окружало свое набожное окружение авторитетных людей, и эта верхушка называлась раввинатом. Избранные при синагоге активно вмешивались во все проблемы жизни диаспоры, а в особо сложных случаях разборок к нарушителям спокойствия являлся и сам авторитет — ребе. Вот почему нашим местечковым злыдням в убогих тихих захолустьях не нужны были суды, прокурор, адвокат и жандармерия. Если когда-то и случались шумные передряги между соседями и в семьях, то этот безоим — безобразие тут же устранялось представителями наших синагог.
Всю свою жизнь ворчливый Муня не любил своего свата, тихого Кипниса. Алтер лыгнер, а так называли многословного старого брехуна, который, не уставая, скандалил, что его Шмулик Шварцман мог бы взять себе в жены лучшую половину, чем Соня. Свою невестку он постоянно обзывал а гелеймты калы, не иначе, как парализованная невеста. В разговоре с евреями и даже с гоями — неевреями, старый Муня, искривляя пальцы, выкручивал себе руки, и при этом показывал, как все у Сони падает и не держится в ладонях. У лыгнера были уже взрослые внуки и любимый правнук Годя, но старец не унимался. В один из дней своего болезненного приступа ненависти, Муня выдал свата городовому. Кто уже помнит сегодня о подробностях минувших дел молчаливого Кипниса? Но самая большая стыдоба в действиях еврея — предать другого еврея, да еще жандарму, и во все времена это было омерзительным поступком и жестоко осуждалось местечковым людом. Предательство Муни отразилось на всем поколении Шварцманов и передалось по эстафете из прошлого, что род у них был гнилой, а фойлышер. В конечном итоге свата закрыли в камере местной жандармерии, а старый гемусерт ликовал от успеха: "Кипнису место только на нарах".
Временами его запотевшие глазные щели ехидно усмехались, и, прохаживаясь по пустой комнате, он с наслаждением громко говорил сам с собою: «Ничего, я еще заставлю эту мышпуху уважать Муню Шварцмана. Власти со мной рядом, а Бог высоко, пускай подрожат при встрече со мной, я им закрою поганые рты». Так размышлял в своей неухоженной хатке одинокий, капризный и вредный старик.
Местечко бурлило страстями-мордастями: какую ж отместку придумать для Муни? Молодые парни пытались вечером выловить старого лыгнера и добряче побить предателя. Но нет у евреев такого закона: побить человека, изувечить его. В большой синагоге выступил главный раввин и строго-настрого запретил творить самосуд, а набожные постановили, что лучшим наказанием для безбожника Муни будет не вступать с предателем в разговоры и даже при встрече не замечать его. Слово раввина было для нас, местечковых, законом, но дети не знали такого запрета. Когда самоуверенный Муня появлялся на улицах штетла, ребятишки целой ватагой бежали впереди его, картавя, громко и ехидно кричали мусеру в уши: "Муня, так ты еще живой?!" Иной раз маленькие сорванцы горланили эти слова вслед убегающему Ироду. Старик перестал показываться людям на глаза и заточил сам себя в своей же собственной хибарке. А вскоре евреи узнали, что в одну из осенних ночей умер Муня в полном одиночестве своего заточения. И в эту же ночь в неволе местной тюрьмы от сердечного приступа умер его сват — Айзек Кипнис. В один и тот же день их хоронили. Кипниса провожали все евреи местечка, а Муню — только один сын.
Omnia mea mecum porto

#5 borisovich

borisovich

    The simple administrator

  • Главные администраторы
  • PipPipPipPipPip
  • 13 655 сообщений

Отправлено 25 Август 2009 - 07:51

У КАЖДОГО СВОЯ ПРАВДА

Как же любили еврейские юмористы раздавать всевозможные клички-прилипки своим же братьям по крови. Кто только здесь, в тихих довоенных местечках, не носил подобных смешных дополнительных имен. О всех написать невозможно. Поведаем лишь о немногих.
Обожал же старый Абраша Ковач подковывать лошадок, делать дубовые бочки и добротные корыта для пойла рогатому скоту. К нему еще с ночи занимали крестьяне очередь из близлежащих деревень, и алтер любил подолгу беседовать с ними. Подковывая коня, он говорил и говорил, не закрывая своего маленького, как у ребенка, рта, при этом все выпытывал, переспрашивал и повторял собеседнику однообразно и нудно одни и те же три коротких «еврейских» слова — «так как же». И сами крестьяне предложили нашим юмористам прозвать Ковача, — «Абраша, так как же». Очевидно, что фамилия Ковач произошла во времена реформ Екатерины Великой.
Еще его прадед был балагула, и маленький Абраша получил по наследству свою профессию извозчика, потому что с детства страсть как любил коней.
Но годы неумолимы, и когда Абрам состарился, то во дворе дома начал делать бочки, корыта и добротно подковывать лошадей.
И где-то к восьмидесяти годам жизни он умер своей смертью, тихо и без болячек в собственной постели — заснул и не проснулся. Видать, хорошая смерть приходит к добрым людям. Так, после кончины кормильца, его жене Фире Ковач местечковые дали кличку «Ой Абраша».
Конечно, кто сразу мог узнать в округе местечка, что уже не стало такого мастера золотых рук, как Абраша Ковач.
К нему домой приезжали крестьяне и неожиданно узнавали, что Абраша умер.
И в скорбный день ранней осени, когда все евреи штетл приходили на кладбище, чтобы помянуть своих умерших, приходила и его жена Фира. На могилку мужа она ложила красные георгины, плакала и громко причитала поминальными словами:
Ой Абраша... Ой Абраша!..
Все гоим пытают мене — где Абраша, где Абраша?!..
А я кажу им, шо Абраша вмерла.
Стоило кому-то из местечковых нечаянно о чем-то смешном проговориться, как ему тут же пожизненно приклеивали его же глупые высказанные слова.
Как-то после обильного дождя на берегу речушки Унавы сидела худая, как вобла, Буня Рапопорт и, притягивая к своим зубам опавшие щеки, охрипшим простуженым басом поминутно кричала любимому внуку: «Эдик, слышишь мене, Эдик!.. Ты разве не видишь, что твое лицо уже стало синее синего баклажана? А! Немедленно вылезай шлымазл из воды, чтобы у тебя высохли руки и ноги». А Эдик кричал, заикаясь, в ответ: «Подожди немножечко бабочка, я вот еще раз пырну с бочки в воду и вылезу к тебе». От сильного переохлаждения дрожали у мальчугана руки и губы, и, видать, от этого состояния вместо слова «нырну», выкрикнул он громко «пырну». С той поры в местечке стали называть заторможенного внука «Эдик пырну», а его бабушку Бусю — «чтобы у тебя высохли руки и ноги».
Жил в нашей густонаселенной еврейской жудерии такой себе серенький хохмачишка Ошер Гилелахт. Он, кажись, даже во сне разговаривал и смеялся с ангелами, а днем, с сияющим от счастья лицом, всем уважительно долго улыбался и жутко был рад заговорить даже с незнакомым человеком.
Ошер страсть как любил женщин. Находясь с ними рядом, он, как ласковый сизый голубь, переменался с ноги на ногу, словно плясал для любимой голубки. Покорным женщинам, которые не сопротивлялись ловеласу, он гладил плечи и подолгу держал их руки в своих потных ладонях.
И вообще, Гилелахт — это не фамилия Ошера. От рождения был он рыжий, с вечно смеющимся лицом, вот и прозвали его местные юмористы «Гиле-Лахт», что в переводе означало «рыжий смеется».
Есть такой сорт людей с манией величия, что не зависит от национального происхождения: будь на то он еврей или кореец. Чтобы быть замеченным, они постоянно стремятся себя возвысить, очерняя других. Вот и Зюськинд Шварцбейн считал себя умнее всех евреев в местечке, и только то, что он сказал, — это была истинная правда, а мнение других людей не стоит сгоревшей свечи в шабат. Но если находились смельчаки, которые пытались возразить Зюсе и высказать свою точку зрения, то он агрессивно возбуждался, швырял на пол свои очки, и тут же с шумом и криком сочно сквернословил, гнул ипыс даже тем, кто был старше потеющего на четверть века. Борец за правду лихо размахивал руками и, словно гусак перед боем, вытягивал вверх свою курчавую голову. При этом обильно наливались кровью его шейные вены, и большеротый орал что было мочи, так «тихо», чтобы окружающие в тесных еврейских кварталах слушали только одного слащавого мыт зайн эмыс. Но вся печаль не в том, что педагогическая запущенность дана крикунам от лени учиться.
Беда вся в том, что находились еще некоторые евреи в черте оседлости, которые свято верили словесной окрошке Зуськинда с его окончательной правдой.
И порешили старейшие в местечке не выдавать Зюсе новую кличку. Достаточно было и этой одной. Сами родители с рождения сыночка дали ему смешное имя Зюскинд по фамилии отца Шварцбейн. Что в переводе с еврейского озвучено уже в кинофильмах об индейских племенах-именах, как «Сладкое-дите Черного-дерева».
Omnia mea mecum porto

#6 borisovich

borisovich

    The simple administrator

  • Главные администраторы
  • PipPipPipPipPip
  • 13 655 сообщений

Отправлено 26 Август 2009 - 07:58

МНЕ УЖЕ НИЧЕГО НЕ ЖАЛЬ

Начало XX века войдет в историю Российской империи еврейскими погромами в Кишиневе, Белоруссии, Украине, делом Бейлиса в Киеве, Первой Мировой войной, свержением царя, Октябрьской революцией, разрухой, хаосом и голодомором.
В годы гражданской войны еврейское местечко переходило из рук в руки по два-три раза в неделю. Власть менялась, что пластинки в граммофоне. И все грабили, насиловали и убивали исключительно еврейские семьи. Какой здесь швали только не было. И отступающие за Дон, разбитые, озлобленные дивизии генерала Деникина, разрозненные и деморализованные петлюровские полчища, банда зеленовцев, крестьянские бунтовщики батька Юща и его боевой походной подруги Юльки. Эту жестокую женщину ее жертвы в Киевской губернии называли «Сонька вырви глаз».
Все это развращенное и спившееся бандитское воинство устанавливало свои неписаные законы и дикие порядки. Этот вооруженный сброд уголовников-психопатов и извращенцев устраивал средневековые пытки на кострах, забрасывал глубокие колодцы живыми людьми, грабил, насиловал и издевался над евреями, вымогая серебро, золото и дорогие антикварные изделия. Каждый бандит придумывал свои пытки, и становилось жутко от погромщиков, да так, что живые невольно завидовали тем, кто уже рядом валялся мертвым. И всю эту патологическую нечисть заменили красногвардейцы на своих костлявых изнеможенных конях. Таким образом, на Украине установилась советская власть, казалось, навсегда, на тысячу лет вперед. Появились свои суды и законы, карающий меч революции, ВЧК, милиция, ГПУ и ВКП(б).
Ушли навсегда в прошлое жуткие картины пыток в открытых еврейских двориках местечка в светлое время года. Изменилась тактика организации кровавых зрелищ. Теперь жертвы вылавливались, когда все спали, и дознания выбивались у «вра¬гов народа» под покровом ночи в звуконепроницаемых застенках. Большевики открыто горланили народу: «кто не с нами, тот против нас». И они скрыто хватали ночами, как им казалось, недоограбленных евреев, бросали несчастных в сырые подвалы следственного изолятора, и битьем выбивали желание отдать добровольно в ГПУ золотые украшения для укрепления якобы диктатуры пролетариата.
Недобитых евреев в годы гражданской войны забирали просто наугад и держали под пытками месяцами, пока не добивались выкупа от родных, которые собирали по крупицам то, чего никогда не имел узник. И это они называли не разбой, а экспроприация у буржуев.
Именно так ожидал по ночам своего ареста старый аптекарь Шэпа Шейнис. Он со своей женой Шулей прислушивался к шороху шагов, и они подолгу шепотом говорили бессонными ночами. «Смотри, Шуля, я прошу тебя, дорогая, когда заберут меня сатанисты в подвалы ЧК, и чтобы тебе не говорили эти чернокожанные куртки, ты ничего не знаешь, где у нас спрятаны мои украшения. Даже если тебе скажут эти сморчки, что они меня убьют, то мне уже терять нечего. Все это нажитое еще моими родителями, как фамильную ценность, мы должны передать нашим детям в Киев. Ты мне только скажи, Шуля, в каком-таком государстве есть такие законы, что я должен отдать свое кровное да еще для диктатуры пролетариата? Ты меня хорошо поняла, Шуля?!... Пускай тебе даже скажут эти босяки, что я дал согласие отдать им все мое нажитое, ты не должна, Шуля, тому поверить, потому, что я такого слова никогда не скажу ни под какими пытками. Ты слышишь меня, Шуля, ни под какими пытками?!»...
А вскоре, в одну из дождливых ночей, к ним постучали, и от имени диктатуры пролетариата приказали открыть двери. Аптекарь в одних трусах заерзал в крохотной прихожей и громко прокричал: «От какой-такой диктатуры пролетариата вы ведете речь, когда в нашем еврейском местечке одни лишь биндюжники и конокрады, и ни одного пролетария здесь близко никогда не лежало. И почему вы себе позволяете ночью хулиганить!?»...
Тогда слуги народа начали прикладами барабанить в дверь и потребовали немедленно открыть хозяевам новой эры именем революции. Но старый аптекарь не мог успокоиться и продол¬жал на своем: «Лично я и вовсе не заказывал у вас революцию, да еще с диктатурой Люмпена». Но куда было деваться вечно гонимому еврею, и кому жаловаться на вседозволенность профессиональных революционеров.
И вот, на благо новой эры в истории человечества, под прицелом повели они старика, чтобы Шэпа вернул все ранее «награбленное» грабителям.
Как его там не пытали в сырых катакомбах мучители, но Шейнис упрямо заявлял, что все нажитое и украшения давно уже экспроприировано деникинцами.
И вот в один из тяжких дней к Шуле явились чекисты и авторитетно заявили, что ее муж Шэпа, раскаялся, и просит жену отдать все семейные реликвии на благо процветания всего трудового народа. 1/1 как только, так и сразу они выпустят на свободу старого и очень больного Шейниса. То ли Шуля страдала на плохую память, то ли поверила ложным сказкам вымогателей.
Она, молча, некоторое время поразмялась на ногах, а затем пошла к тайнику и вытащила оттуда серебряную резную шкатулку с драгоценностями.
Но сразу несчастного старика не выпустили и держали его в заточении еще месяц. Они еще не спешили поверить Шуле, и думали, что это еще не все изъятые залежи у аптекарши. Шэпу еще долго били, угрожали расстрелом, но если уже все забрали, так откуда старой Шуле родить им новое.
И ВЧК отпустило на свободу очень больного старика, страдающего частыми психическими аффектами.
Ну и ну, что только могла услышать Шуля от своего недавно благородного и культурного аптекаря.
«Ты слышишь меня бегейма с человеческими глазами, што я тебе говорил перед арестом!.. А?... Нет, ты даже не корова, ты — просто глупое зверье. Я же тебя просил заранее зажать свой язык зубами. А что же ты наделала: взять и отдать все это добро краснопузой голытьбе, то, что еще мои родители всю свою жизнь наживали своим потом и кровью. Ой, Готыню-Готыню!.. Боженька, ты мой Боженька!.. Теперь же я стал старым и нищим на всем белом свете. Лучше бы мне умереть в застенках ГПУ, чем доживать, и видеть своими глазами свою собственную Дуньку, которая родила мне семерых детей. Ты слышишь меня, Боженька!..
Был бы я нееврей, а гой, я бы тебя, глупая кобыла, избивал каждый день, как последнюю придорожную шлюху. Но почему-то в еврейских семьях это непозволительно Торой. А мне так хочется, так хочется, Шуля, тебя избить, как били меня каждый день в ГПУ». И плакал старик очень долго.
Шуля сидела на диване широко, расставив свои тучные слоновые ноги, и печально кивала головой своему буйному мужу.
«Ну что, я разве хотела тебе, Шэпа, хуже?»
«Закрой свой рот, несчастная! Нет, она мне хотела добра и только хорошего. Отдать мое годами нажитое золото хорошим людям. Так, што может быть ещё хуже? Ты что, идиотка, держишь меня за идиота?!..
Или ты не понимаешь, Шуля, что мы стали нищие, а все их достоинства в одном: умело держать в руках винтовку».
И, взбесившись, Шэпа прокричал: «Нет, мне уже ничего не жаль. Мне уже, действительно, ничего не жаль!...
Мне только жаль об одном, что я пятьдесят лет прожил с такой дурой!».
Omnia mea mecum porto

#7 borisovich

borisovich

    The simple administrator

  • Главные администраторы
  • PipPipPipPipPip
  • 13 655 сообщений

Отправлено 27 Август 2009 - 10:21

КОГДА Я КУШАЮ РЫБУ

С такой фамилией никому не нужно доказывать, что ты еврей. Покажи только свой паспорт в отделе кадров и тебе мигом выражают глубокое соболезнование, почему, мол, на работу Рабинович не пришел по объявлению всего на один час раньше. Еще при царе Николае втором он закончил университет в Цюрихе и знал всего лишь восемь иностранных языков. Это был высокообразованный человек, на всю Киевскую губернию, но при коммунистах его нигде не хотели брать на работу. С большим трудом Илью устроили на Завокзалье в ОРС помощником главного бухгалтера, а теперь пойди, и поверь им жидоедам, что революцию делали исключительно одни евреи. Всю жизнь Эля при Советах называл себя Илюшей, и молчал, как рыба об лед, что он учился не в России, и был племянником самого Соломона Рабиновича, который умер во враждебной для СССР Америке. Конечно, младший бухгалтер ОРСа во время смуты и хаоса на Украине мог бы и уехать к своему дяде в Бруклин, но его закрутили здесь гормоны любви. Подумать только, что делает с ученого буйная молодость, чтобы после Цюриха остаться в этой глухомани с бродячими свиньями в грязи грунтовых дорог родимого местечка. Ах, мне эти евреи в зоне неугасимой страсти: «Счастье мое я нашел в нашей жизни с тобой».
Он жил впроголодь, со своей красавицей женой — Блюмой, которая родила ему двух кареоких дочурок в черте нищей жудерии по улице Васильковской, среди замурзанных голодранцев, но в гордой и веселой еврейской мишпухе. Они кушали тэйглах мыт фасолис, запивая редьку квасом и жили не тужили, словно в одной семье на целый квартал. Рядом с домиком Рабиновича жил Шэпа Нудель, почетный железнодорожник, совершенно трезвый, безрукий извозчик Патлах и конечно всеми уважаемый в местечке стекольщик Жидовецкий. Так если захотеть нарочно, то такую грустную фамилию еврею и не придумаешь. Жидовецким он был от рождения, и носил ее гордо с приподнятой головой, как каждый день деревянный ящик со стеклом на своем горбу. Вокруг все жили тихо и мирно, лишь назойливо долго Рабиновичу надокучивала его ближайшая соседка, старая рыжая Берта. Вечно больная и голодная на ходошот — новости в местечке.
В любое время дня и ночи она беспардонно могла стучать в окна семье Рабиновича, чтобы ей немедленно открыли. И Берта могла в грязном зимнем пальто сидеть в теплой комнате часами, и вот уже в сотый раз рассказывать Рабиновичу, как пьяный Буйба в далекой молодости пытался испробовать ее на возу и бил так больно сапогом по животу, до недержания мочи.
И ученый с Цюриха, в восемь иностранных языков на языке, хватался за голову и, чтобы не сойти с ума на всех языках тихо шептал, что-то себе на ум: «Как жаль, что он тогда тебя не убил сапогом, прямо на возу!...Так сколько можно это слушать годами».
Однажды, как то перед самой войной, в наше славное местечко прибыл с Москвы для инспекции кавалерийского полка еврейский генерал. Он сам был родом из села Вчерайше и с молоком матери впитал в себя вкус а идише фиш. Генерал-то и приметил в ОРСе младшего бухгалтера, дал ему деньги и попросил, чтобы его жена приготовила ему фаршированную рыбу. А когда на лихом коне на улицу Васильковская прискакал сам генерал, еврейское местечко все мигом стало дыбом, но зайти в домик Рабиновича наша голытьба постеснялась. Зато беспардонная Берта, вызывающе стуча кончиками пальцев по всем стеклам окон, буквально ворвалась в квартиру Блюмы.
- Приятного вам аппетита, — почти с порога прокричала Берта и, несмотря на то, что такие люди могут подавиться рыбой, она присела рядышком и начала своими нудными рассказами будоражить генерала и хозяина дома.
И Эля впервые весь задрожал, и тихо прошептал Берте в уши о такте во время еды:
- Ты шо, совсем не мыслишь, как мне твой пьяный Бейба, сапогом в живот, уже достал до самой мошонки! Да?...
- Нет, я совсем не об этом хотела вам сейчас рассказать. Вы разве не слышали што этой ночью умер слепой Меир-деч блындер...? Все рыдают, а Идочка рвет на себе волосы.
Конечно, какой здесь мог быть приятный аппетит для высокого гостя с генерального штаба Москвы, с рассказами во время еды о мертвецах в Забейбыном местечке.
И чтобы для сэдыхи закрыть тему о мертвых, Рабинович скривившись и почти прослезившись, грустно произнес:
— А ты знаешь Берта, что вчера вечером умер наш стекольщик Жидовецкий.
— Побойтесь Бога, товарищ Рабинович, шо вы мне говорите, я его только што видела в полном здравии!...
— А для меня товарищ Берта, когда я кушаю настоящий еврейский фиш, уже все давно умерли и даже вы. Поэтому идите уже к Идочке на похороны к слепому Меиру.
И чтобы окончательно не провалиться со стыда жителям нашего местечка сильно повезло, что еврейский генерал был родом не с Москвы, а с Вчерайше.
Он ведь хорошо понимал наши местечковые штучки, с годами выживших с ума бабушек-старушек.
Слушать рассказы о мертвецах, кушать рыбу и одновременно благодарить за слова — «приятного вам аппетита», очевидно очень опасно, чтобы оставить кость в горле.
Omnia mea mecum porto

#8 borisovich

borisovich

    The simple administrator

  • Главные администраторы
  • PipPipPipPipPip
  • 13 655 сообщений

Отправлено 28 Август 2009 - 08:29

ЕМУ МОЖНО

И не надо сочинителям чернить и сочинять, что агой это не человек. Агой в переводе с идиш означает просто нееврей, и пишется это слово всегда вместе. А как еврею назвать таджика, узбека или туркмена, если все они на одно лицо...? И даже дикий тунгус с трудолюбивым китайцем для а ида блайбт агой — для еврея остается нееврей.
А когда еврейское семечко с чувством великой гордости закатится в славянскую женщину, и ее яйцеклетка приняла этот дар живой природы в свои объятия, то новорожденного ребенка от папы еврея называют только агой. Такая она суровая правда древнего народа, когда переносчиком наследства для несмышленыша является только его мать.
В Фастове ни один малыш от отца иудея не был казнен в годы войны. И немецкие нацисты в содружестве с лютыми полицаями не тронули двух еврейских женщин и их детей, потому что еврей, принявший христианскую веру, становился выродком в своей общине. Даже православные содрогались при встрече с перевертнями, брезгливо говорили между собой: «Вор прощеный, что жид крещеный — одна беда...!». Тогда зачем извращать перевод, когда агой для еврея всего лишь нееврей. Ведь это так же, как панчохи с украинского будут носки. То шо, такое слово есть оскорбление русско-мыслящих?
А они еще переспрашивают у хирургов, почему еврею можно, а братьям славянам нельзя. Видать у каждого народа свой менталитет и мера принять на душу населения количество спиртного и особенно вдоволь закусить даже после операции. Почему-то много выпить и ходить на голове превратилось на Руси в национальное ликование, которое заканчивается травматологией, инвалидностью и смертью.
Ева Иосифовна Калик, от отца и матери еврейка, военный врач полевых госпиталей, прошла с боями всю войну и окончила ее, самую кровавую, в звании майора медицинской службы. Ее золотые руки хирурга вернули, с того света, тысячи раненных солдат и офицеров Красной Армии. После войны майора Калик демобилизовали и она заехала в тихий местечковый городок. Здесь впервые встретились две боевые подруги, Ева Иосифовна с капитаном запаса Лидией Васильевной Куртасовой, которые возглавили хирургическое отделение районной больницы в тяжелой послевоенной разрухе. В больнице они вместе создавали операционный блок и вновь, как на войне, оперировали тяжелобольных людей и каждая имела по несколько послеоперационных палат. По десять коек размещалось в одной комнате, тесно прижатые друг к другу
Каждое утро женщины-хирурги делали врачебные обходы и больные, что малые дети просили уделить им как можно побольше внимания. В палатах лежали мочуны и травмированные, потому что в те годы лихолетья не было в райбольнице ни травматологии, ни урологии, а всего лишь одна хирургия на все случаи жизни. Ближе к операционной, расположилось отделение реанимации. Когда больных со временем врачи переводили из этой спасалки в другие, то те радовались, и считали себя спасенными.
И вот, однажды, в палате выздоравливающих, во время очередного обхода, двух женщин, в прошлом военных хирургов, наш местный подпольный раввин Мойшеле Науло, после операции резекции желудка обратился к лечащему врачу. «Доктор, а доктор, мне так хочется, так хочется попробовать кусочек селедочки, но я сам сделать это боюсь. Так скажите, доктор, пожалуйста, можно ли мне скушать в обед немножко соленого?»
Да, можно!... Добродушно улыбаясь, не задумываясь, убедительно быстро, будто отрезала, Лидия Васильевна Куртасова, красивая русская женщина с Поволжья России.
И тут же на чисто украинском языке, почти прокричал послеоперационный больной, который лежал рядом с раввином Науло.
— А можно i мені, лікарю, оселедця? Meнi теж хочеться.
— Нет дорогой мой, а вот тебе-то и нельзя, так же добродушно улыбаясь, ответила больному Лидия Васильевна. — Це чого ж така деськридитація, що йому мона, а МЕНІ НІ? Ми оперувались разом в один день!...
Ему можно, потому что он еврей. И если он сказал, что съест кусочек селедки, так он съест только кусочек и все. А разреши мне, тебе, курносый, съесть немного соленого, то ты же сразу проглотишь целого оселедця, а через час прободение желудка и перитонит на всю брюшину. И мне придется по частям вылавливать селедку руками с твоего кишечника, если ты еще будешь живой.
Вот такая она, правда, дорогие мои славяне.
Да и ты мне Ева, прости за такое мое безобидное сравнение еврея с неевреем, таких двух разных народов: по вере, обычаям и нраву.
Так живите вместе вечно и дружно.
Omnia mea mecum porto

#9 borisovich

borisovich

    The simple administrator

  • Главные администраторы
  • PipPipPipPipPip
  • 13 655 сообщений

Отправлено 02 Сентябрь 2009 - 20:55

]]>Изображение]]>


БЛАГОДАРНОСТЬ ОТ ДЕТЕЙ

Жизнь человека коротка, а память о нем вечна, потому что она столетиями передается из поколения в поколение. Все евреи в мире знают, что во второй половине XIX века в маленьком Переяславе родился мальчик Соломончик. Но никто не знает, что в том же году, в самом живописном местечке Украины с божественным именем Богуслав, родилась девочка с двойным именем — Хая-Итля. И хотя дети родились далеко друг от друга, но пройдет время, и познакомит их изумительная река, самая-самая необычайно красивая в мире. Рось несла свои чистые воды в могучий Днепр и протекала почти рядом с самим центром местечка, где жили евреи столетиями в черте своей оседлости.
После преждевременной смерти матери Соломона, отец привозит сына в Богуслав к родителям жены, где он долго жил у своей бабушки с дедушкой. Дома стариков и родителей Хаи стояли совсем рядышком, и дети быстро подружились между собой. Девочка Хая-Итля, видать, что по наследству от самой природы Ближнего Востока, была смугляночкой знойной красоты. Она росла, как красивый бутон розы на отдельной могучей ветке, у очень состоятельного отца-мельника в просторном добротном доме, в полной роскоши, и одна сверкала в округе, как дорогой перст на руке царицы.
Многодетные бедные семьи евреев, хоть и впроголодь жили, но веселью голодранцам не было конца. В тесных холодных хибарках, в убогих сырых клетушках нищие дети, словно мышата, грызли макуху и все вместе алы ынейным неделями не видели черного черствого хлеба. Старший был всегда в ответе за младшего, и все они распределяли свои обязанности, кому, что делать в течение дня, с полной ответственностью перед родителями. В этой босоногой компании с самого раннего детст¬ва почитался культ старшего. И сытой девочке Хае всегда почему-то казалось, что хоть и жили многодетные в злыднях, но вместе росли жизнерадостно. А здесь одной вдоволь всего: и белый хлеб с селянским маслом, и тэйглах мыт а юх с бульоном, но не было общения, и девушка грустила в тихом одиночестве, постоянно сама, в стенах купеческого дома, будто в золотой клетке одинокая синичка. Причиною всему послужила вторая внематочная беременность матери Хаи, которая лишила состоятельную набожную семью возможности иметь много своих детей.
Хая-Итля не чуждалась своих бедных сверстников, а, как могла, помогала сопливой детворе, но по-особому она относилась к: умному и любознательному мальчику из Переяслава. Они вместе уходили на милую Рось и весело барахтались в чистой воде, затем подолгу грелись у живописной реки на огромных сказочно красивых каменных глыбах и говорили между собой о смешном и вечном. И не каждое море в мире имеет возле себя такие точеные шарообразные валуны, какими их сотворила природа на одетых в булыжник берегах реки Рось. Кто же тебя так удачно назвал, возможно, нашим единым Богом, славное местечко Богуслав? Этот милый городок невозможно описать пером, его хоть один раз в жизни, но нужно увидеть. Здесь, в Богуславе, проходило детство доброй девочки Хаи, и здесь состоялась ее встреча и первая в жизни долгая дружба с великим Соломоном Украины. Правда, их развели берега любимой реки детства, но сохранили память навеки.
А идише мэйделе Хаи-Итли к семнадцати годам стала девушкой изумительной красоты, с особыми ямочками на щеках, с красными угорьками на нежной кожице лица как признак созревания маленькой женщины. Она сложилась невысоким ростом, с добротно округленными точеными бедрами, да с ногами такими, что богине под стать. Эх, Соломон-Соломончик, детства родного любимый дружок. Ты и не ведал там, в Переяславе, какое сокровище созрело здесь, в Богуславе, вне глаз твоих. А эту прелесть девичьего стана, доброй души, с разумным мышлением и глубиной карих глаз, заприметил местный Авраам — первый еврей Богуслава — как величали его старейшие в маленьком местечке. Парень рос в очень бедной семье, детей у старого Патлаха-кожушника было девять маленьких ротиков, и все они почему-то всегда хотели мыды — кушать. А кому был нужен кожух на лето? Поэтому парнусы — заработки у главы семейства случались только в лютые холода, а чем прикажите накормить целый топчан с детьми круглый год? Вот и отдавал алтер Гершл с раннего детства своих малых деточек наймитами к хозяевам на побегушки: быть может богачи чем-то накормят да и научат уму-разуму, как и самому в дальнейшем делать гешефты. Так старший в семье Абрам с годами научился у хозяина ремеслу закройщика и шнайдэра, и шил исключительно женские платья, юбки, жилетки на любой фасон и любую фигуру, даже если к нему «приходил мешок». Абраша буквально вылепливал платье на жирных складках живота, тучной фигуре клиентки, скрывая в секретах ткани дефекты женского тела.
Быстро пролетели детские года, пришло время зрелости и пора семейной жизни, но зажиточные родители Хаи не захотели такого родства с нищей мишпухой. Но что поделаешь, если единственная доченька заявила родным, что после весельчака Соломончика в ее сердце может быть только первый еврей Богуслава Абрам. А вскоре состоялась богатая свадьба, а идиши хасыны на все местечко и красунья невеста в один день стала мадам Патлах. Затем Хая-Итля нарожала мужу много детей, ведь росла она сама, страдая в одиночестве. Авраам шил платья женщинам в большой округе района. Он имел свою мастерскую, к портному ездили со всех местечек, где протекала река Рось, ведь готового платья тогда не было и в помине, а слава о Патлахе множилась.
В лавках стояли рулонами ткани всех цветов и радуг, и молодой закройщик, как талантливый скульптор, творил красоту на женской фигуре, и был он от Бога великий мастер. Красивый и стройный мужчина гордо держал свою ленту, будто доктор стетоскоп на шее. Шнайдэр — портной имел завораживающий подход к дамским сердцам, и прежде, чем положить сантиметр, он вначале ладонью гладил поверхность нежного женского тела, так удачно сотворенного самим Господом из такой никчемной кости, как ребро Адама. Только затем мастер осторожно прикладывал ленту к открытой шее красотки, и буквально утюжа её руками, медленно спускался вниз с подножья груди поближе к талии.
У многих еврейских недотрог слегка дрожали руки и появлялась приятная дрожь по ходу всего позвоночника, а капризным гордыням было невдомек, зачем портному необходимо ворошить гладью такое недоступное.
Но кто станет громко возражать талантливому художнику и скульптору, поэтому все женщины между собою тихо говорили и шушукались, а в итоге каждая наслаждалась элегантно пошитым платьем. И вообще, евреи всю жизнь были любителями поспорить, и уже не говоря о том, чтобы просто не поболтать.
Мы рэт-мы рэт ы мы шушкыцах, и вновь все замолкало вокруг, и ходили милые женщины к своему великому мастеру, как ходят они всегда без упреков и жалоб к знающему мужчине гинекологу, который видел все и больше того.
Скромная Хая-Итля никогда не ревновала своего Патлаха к красивым женщинам Киевской губернии, видать, она высоко ценила себя и знала, какие нежные руки обвивали ее изумительный стан ночами.
Но жизнь скоротечна, и годы уходят быстро, меняются люди, обычаи, нравы. Становятся неузнаваемыми улицы и дома, дороги и города. «Все проходит», — и первым это сказал Соломон Мудрый словами вечной правды.
Все исчезло с годами, состарилась Хая и стала бабушкой Итой. Двенадцать детей подарила она Богуславу, своему род¬ному местечку, где знали ее даже камни. Дети Абрама росли в полном достатке и роскоши, не так, как их отец — в постоянной нищете в кругу своих голодных братьев и сестер. Все его таеры киндерлах окрепли, получили хорошее образование и разлетелись из родного дома, словно семя зрелого одуванчика, по всем тихим уголкам Киевщины.
Вскоре отец семейства, великий модельер скоропостижно оставит этот красивый мир конфликтов, и останется бабушка Ита вновь одна, как на небе луна, в своем добротном купеческом доме, как и в детстве, словно синичка в золотой красивой клетке. Загрустила старушка в горьком одиночестве в целом мире евреев, без детей, чужая, и решилась она на старости лет приложить седую голову к одной из своих кровинушек, чтобы теперь позаботились о ней ее деточки. Так какой же анахыс фын киндер получит она за ту отдачу, заботу, любовь и уважение, которые проявляла она, как их многодетная мать, недосыпая ночами, страдая, когда болели они. И понесло ее, горемыку, по грунтовым, избитым дорогам вниз по реке Рось на Корсунь, к дочери старшей, Тойбе. Добравшись к дому дорогой доченьки, мама Хая жалобно заныла: «Ой майн гутэ тохтэр, моя Тойбочка, мир бытэр и фынстэр, мне горько и темно, — и пытаясь сойти с фаэтона, она горько разрыдалась. — Я мокрая вся и, кажись, сопрела, прими меня фейгеле и помой». Но Тойбу в эту минуту словно в землю закопали, отняло речь у нее, как у глухонемой, и она надолго застыла в неподвижной позе с открытым ртом, а старушку с колесницы снимал сам извозчик.
Недолго просидела бабушка Ита у своих внуков, наверное, чуть подольше, чем ворона на тыну у разбитого забора. Постоянные нотации, упреки и оскорбления слышала мать от вечно сопливого зятя, при полном молчаливом равнодушии со стороны любимой доченьки. Но когда уже громко завопили дети Тойбочки, ву зи штинькт и портит всем воздух, то это обстоятельство заставило «гытраю» — преданную дочь окончательно уговорить больную маму Хаю поехать к своему сыну Лазарю в Звенигородку, который был, по словам Тойбы, намного богаче ее, да и дом у него побольше. И усадив в телегу больную маму с пожит¬ками в одном саквояже, отправила ее Тойба в путь неблизкий, в дорогу длинную по ухабам большим, лишь помахав у порога пухлой ручкой своей родимой на прощанье.
Ну а что он, сыночек Лазарь, вечно занятой биндюжник, который сам дома не бывает неделями, скажет своей матери при встрече? «Не сидится тебе, старая, дома, так взяла бы себе прислугу или собачку, а кому будет здесь в радость выносить из-под матраца твое недержание мочи». В семье Лазаря постоянно происходили громкие скандалы с женой, потому что потеющий супруг систематически находился в длительных бегах, неделями не ночуя дома. Он любил пухленьких женщин, и так любил, что Фаня для него, бабника, была просто капелькой в огромном море. Шиксы его сводили с ума, да как еще сводили!
О, если бы мог Лазарь занимать должность директора борделя и содержать большой притон лично для себя, если бы он только мог? «И как же здесь можно оставаться и положить свою седую голову к ногам такого сына, если только не на кладбище», — подумала мама Хая, а утром сама собралась в даль¬ний путь на перекладных через Тальное в Умань, где получила в другой форме благодарность от родных деточек. Металась ее истерзанная душа, чтобы найти покой, по Жашкову и Тетиеву, Володарке и Сквире, и вот, в поисках лучшей доли, согласно заповеди нашего Бога «любить ближнего и чтить отца и мать свою» матушка Хая оказалась в славном городе Белая Церковь на реке Рось. В Белой ее с большой любовью встретил сын Рувим и внес свою маму прямо на руках в прихожую. Жену он взял с ребенком от гоя, и родилась у них своя совместная маленькая шустрая доченька Несл. Сара была женщиной буйных нравов, крайне эмоциональной, легко возбудимой, с частыми аффектами. Когда она ни с того ни с сего открывала свой ротик, то всем казалось, что оттуда сорвались сами цунами. Если еще что-то такое подобное, непредсказуемое и рождалось, то этот страх на планете появлялся не чаще одного раза в столетие. Достаточно только однажды увидеть этот оскал челюстей, дикий ужас в глазах, и вы больше не согласитесь, чтобы такое чудо¬вище еврею приснилось ночью.
Как уже бабушка Ита не угождала своенравной невестке — все напрасно, это была неумолимая жестокая бестия, а идише кэйлерты, мыт а удер свирепой тигрицы. Как-то однажды! за¬шел Рувим в комнатку, отведенную для матери, и тут же сработала психика невесточки. Бесстыжая оскалила свои зубы, глазки в ярости заметались в глазных орбитах, и Сара начала метаться по комнате, дико закричала мужу в след: «Тебе бы, вонючий тыпыш, нужно было бы жениться не на мне, а на своей дорогостоящей мамочке!» И эти наглые оскорбления и слова, полные цинизма, слушали малые дети, и, как бы оправдываясь, сыночек смущенно заговорил, призывая опомниться свою жену: «Ты Сара совсем с ума спятила и когда-то плохо закончишь свой путь. Это же моя родная мама, которая дала мне жизнь, и как ты смеешь предъявлять такие страшные обвинения — взять сыну в жены маму?!». Но кому нужны были в этом доме оправдания мужа-наймита, когда балом здесь правит одна жестокость. И Сара, растопырив свои ноги пошире плеч, вся ощетинившись, с великим презрением к матери, злобно прокричала:
«Кто это приезжает в гости на полтора месяца, а я должна ее дрек убирать каждый день?! Она мне чужая и анек! А, что она тебе, муныш, дала в дорогу? Вспомни, что ты мне говорил?! Отправила без копейки денег с одной котомкой в Белую на все четыре стороны, где ты остался один. Не будь моих родителей — стал бы ты нищим и ничтожным камнедробильщиком. Твоей дорогой сестричке Лей-Леночке, любимая мамочка Хая отдала все свои сбережения в Таращу, тогда пускай эта вонючка туда и улетает со всеми своими болячками, а с меня хватит». Вот тебе и анахыс, и вся благодарность от детей.
И как любили говорить наши предки о своих детях: «Мул эргер, мул бэсер — иногда хуже, иногда лучше, мы имеем анахыс фын киндер, мейнтлах мейн эргер ей бэсер, но между прочим больше хуже, чем лучше». И плакала горько старушка, проклиная свою судьбу, сожалея, что не оглохла, чтобы не слышать таких слов от беспардонной сэдыхи, которая родила ее внучку Несл. На следующий день после этой бури сын начал укладывать пожитки матери, отправляя ее домой в Богуслав. Сара не встречала и не провожала свою свекровь, она, навер¬няка, от самого рождения ненавидела весь мир.
На вокзале в Белой Церкви Хая-Итля передумала ехать домой и решила еще проведать своего младшего сына Соломона. Рувим провожал маму в пригородном поезде до самого Фастова. От волнения и стыда, от такого скандала со стороны своей жены он плакал и не находил слов в свое оправдание. И мать, как могла, успокаивала сына: «Мол, я тебя, безумец, не сводила с такой эгоисткой, ты, сынок, сделал свой выбор сам, и не мне тебя разводить. У нее дети, и если я в вашем доме чужая, то Бог ей судья. Только прошу тебя об одном, сыночек: никогда не приводи ее на мои глаза и мою могилу».
На привокзальной площади в Фастове извозчик Лейба, родной брат невестки Маси, отвез их обоих к дому Соломона. Прямо на пороге мама Хая, увидя Соломона и его молодую жену, жалобно прослезилась. «Ой, майны таеры киндерлех, мои дорогие деточки. Ну, в чем моя вина, что вся я плыву и спать не могу от боли внутри живота?». И в ответ мама Хая услышала добрые слова самой молодой невестки: «Мамы майны, родная ты наша, заходи в дом и успокойся, я помою и подмою тебя, постираю и накормлю, уложу в постель и помогу во всем», — взмолилась красивая Мася к матери своего мужа Соломона. И такое теплое, доброе и родное отношение к старшим в этом доме было всегда.
И, видать, только здесь мама Хая почувствовала, что такое настоящий анахыс от добрых детей, и осталась с ними жить в тихом доме до самой своей смерти. Вскоре врачи-урологи в Киеве установили, что у больной запущенное воспаление мочевого пузыря, лечение пошло на поправку, и старушка заметно похорошела. Молодые между собой жили в добром согласии, дружно и в полном достатке. Соломон имел свою мельницу, несколько парикмахерских, магазинов и лавок. Шли годы, а детей у молодых не было. Виною всей этой семейной неполноценности был богатый хозяин: его предстательная железа не оживляла мужские семена.
Изумительной красоты Мася молча страдала от бесплодия своего любимого мужа. Не было детей — не было и корней, кому продолжить род и оставить такое наследство.
Мама Хая часто упрашивала свою невестку тайно зачать на стороне, когда Соломон был в длительной поездке, чтобы родить наследника. Слушая добрые советы своей свекрови, Мася заливалась от стыда притоком крови, от чего становилась еще красивее. Она застенчиво отвечала матери мужа такой же откровенностью: что всю жизнь мечтала иметь полный топчан своих детей, но не в силах изменить дорогому человеку. И так, это бездетное замужество длилось еще семь лет, пока не наступил для евреев Украины тот кровавый девятнадцатый год, когда полчища деникинских головорезов врывались в еврейские дома и дико горланили: «Жиды распяли Христа». А затем истребляли вечно гонимый народ тысячами.
В этот хмурый сентябрьский вечер в добротный дом Соломона Патлаха ворвались с криками «бей христопродавцев, спасай Расею» до полсотни вооруженных дончаков. Зная о том, что деникинцы тут же убивают молодых мужчин, Патлах успел спрятаться в тайнике своего дома, невольно оставив старую мать и молодую жену на растерзание вооруженной банде победителей. «Доблестное воинство» казаков-грабителей обшарило все уголки дома в поисках золота и ценных вещей. Они тащили к своим телегам награбленные ценности, рулоны ткани, продукты питания, обувь, теплые вещи и всевозможные тряпки.
Трое мощных верзил остались в комнате и, не зажигая свечей в наступающих сумерках, начали насиловать красивую Масю. Во всем местечке раздавались крики истязаемых евреев и стрельба с огнестрельных стволов, и вопли двух беззащитных женщин казались каплями дождя в огромном море человеческого страдания. Мама Хая пыталась помочь невестке вырваться из железных лап головорезов, но один из насильников вмиг поднял ее над своей головой и в лютой злобе швырнул старушку на деревянную лавку, да так, что она потеряла сознание и, свернувшись клубком на полу, лишь тихо стонала. Не обращая никакого внимания на предсмертные стоны пожилого человека, скоты продолжали рвать одежду еврейской женщины, и ни крики несчастной, ни проклятья не остановили мерзавцев. В эту минуту из тайника вышел Соломон и нанес одному из бандитов удар огромным чугунным утюгом по темечку, да так, что провалил ему череп до самой глотки. Казак, как подкошенный, рухнул на пол. И хотел Соломон шарахнуть другого бандита, но его опередил жепезный клинок деникинца, угодивший в самую ключицу, а занесенный утюг свалился с высоты на ногу злодею. В этот миг Мася выскочила на улицу в разорванной в клочья одежде, а двое доблестных освободителей России кромсали саблями истекающего кровью Патлаха. Очутившись в луже крови и убедившись, чго жертва мертва, друзья-товарищи за веру в царя и Отечество потащили своего мертвого кореша, волоча его длинные ноги вниз по ступенькам к выходу. А поздней ночью молодая вдова оплакивала своего мужа и его маму Хаю.
В тот кровавый вечер жутких погромов и до самого утра в небольшом местечке деникинские изуверы изрубили саблями больше двухсот человек, исключительно, людей еврейской национальности. Головорезы лютовали с особо жестоким цинизмом в набожном штетл, они с диким наслаждением вылавливали маленьких детей и бросали живыми в глубокие колодцы, набивая их до самого верха этими безвинными крохами.
Таким был трагический итог целенаправленного истребления еврейского народа во все времена его существования: начиная со своей святой земли и на чужой в изгнании.
Omnia mea mecum porto

#10 borisovich

borisovich

    The simple administrator

  • Главные администраторы
  • PipPipPipPipPip
  • 13 655 сообщений

Отправлено 04 Сентябрь 2009 - 20:01

Так было сказано отцом,
а мне слова не изменить.
Прочтешь рассказ — и все поймешь,
как их хотели там казнить.


«ОТДАЙТЕ МНЕ ЖИДА!»

Милое сердцу местечко Ставище — родимый край красного офицера Рафаила, сына богатого предпринимателя пана Волько, набожного еврея с мучной сочной украинской фамилией Борошенко. Глава семьи носил пышную, густую, ухоженную бороду, а его выразительные карие глаза всегда светились вечной добротой к людям.
Хозяина крупных мельниц в округе сел и малых местечек просто обожествляла беднота, и так необычно для еврея называли его любовно: одни паном Волько, другие паном Борошно. Хлеб — всему голова, и пекут его не из зерна, а с борошна, вот почему еще дед пана Волько, Давид получил такую мучную фамилию. По приказу Екатерины второй всем евреям Российской империи следовало иметь фамилию в своих документах.
Большой кирпичный дом семейства был построен в самом центре Ставища, он стоял, покрытый металлической крышей и, горел на солнце красной краской, утопая в буйном цветении фруктового сада. Во дворе располагалась конюшня и кони красавцы особой породы, откуда поутру пана Борошно увозил фаэтоном его кучер на мельницы.
Хозяйка дома, добротная панянка Злата, содержала многочисленную прислугу, в ее обязанности перед мужем видать, входило только одно и основное: рожать пану Волько здоровых красивых детей, и она с этими функциями справлялась отлично. К началу первой революции в России их уже было в семействе семеро: три мальчика и четыре девочки, и все — в отца Борошенко — с курносыми носиками, рослые и очень красивые. Все дети учились в гимназии, изучали усердно английский язык и аристократические манеры поведения в обществе. Как рассказывала бабушка Злата своим внукам, ее муж Волько воевал в составе русской армии с турками в 1878 году, а ее свекор Исаак Борошенко — на Крымской войне в Севастополе в 1854—1856 годах, где в бою лишился ноги. Его оперировал выдающийся хирург Н.И. Пирогов, и домой он вернулся из военного госпиталя на костылях. И по всему видно, что род молодого Рафаила был не из трусливых: все служили в царской армии, участвовали в сражениях и носили боевые награды. Его, не по годам рослого подростка, очень любили хаверым — товарищи из бедноты за рассудительность, скромность и доброту. Красиво сложенный юноша с ровной темной шевелюрой густых волос, с такими же черными, как ночь глазами, с курносым носиком и ровными губами совсем был не похож на местечкового еврея. Рахмил любил носить украинскую сорочку-вышиванку, а в зимнее время года прикрывал свою голову серой каракулевой папахой набекрень, выставляя сбоку свой пышный чубчик встречному ветру, в добротном светлом кожушке, смотрелся он в людском окружении настоящим украинским казачком. Он учился в гимназии, отлично говорил на идиш и иврите, страсть как любил украинский язык с его унылыми задушевными песнями «ой не шуми, луже», «виють витры, виють буйни» и все свое еврейское, что пела мама Злата в его юные, беззаботные годы. Парня прельщали лошади, вороные кони, что были под цвет его волос, когда они, упитанные и игривые, блестели в лучах красного солнышка особыми переливами при красивой сбруе в новом фаэтоне. И эту особую любовь к животным передаст он по наследству: от сына к внуку. Рафаил в тихом родном местечке дружил с босоногим Петром Гнилошкуром, когда долгими летними днями они все вместе с еврейскими парнями пропадали на реке их детства — Гнилой Тикич. Петро, веселый смельчак с гнилой нищей левады, в ночное время вместе со своим отцом выпасал лошадей еврейским извозчикам. Парнишка в школе не учился, но отлично говорил на идиш, потому что рос в гуще евреев, работал на них, а они помогали его бедным родителям растить своих малых детей. Что затаил Петро в своей душе к евреям: любовь или ненависть, этого никто не мог предсказать, но в годы страшной разрухи, произвола и анархии, в гражданскую войну, он подался в банду зеленовцев гулять, пить и грабить богатых людей. Разметало время семенами смерти одну единую страну на белых и красных. Братоубийственная война обманутых народов вмиг разделила людей на буржуев и люмпенов. У одних отобрали все нажитое веками до единого зернышка, другим невеждам дали права и маузер в руки, чтобы решать чужие судьбы под страшным словом диктатуры, превратив их в кучку революционных фанатов. Новая власть так решила и вмиг лишила пана Волько его звания вместе с мельницами, оскорбительно обозвала хозяина кровопийцею от имени народа. На тяжкой закваске невежества сын убивал или выдавал отца, оказавшись в противоположном лагере зла. Двое его старших сыновей сражались за свои идеалы под разными флагами: Яков — в белогвардейской, Семен — в Красной Армии. Глава семейства еще успел отправить своих дочерей в купленные для них квартиры в центре города Киева. Добротный хозяйский дом буржуя Борошно в Ставищах дядько «Демьян Бедный» насильно экспроприировал и заселил семьями люмпенов, которые пили и дебоширили ночами, оставив для издевки над «кровопийцами» две крохотные комнатки и конюшню с парой вороных сыну Рафаилу для работы в артели конюхом на мельницах. До революции стройный и подтянутый пан Волько, за два года грабежей и насилия, превратился в жалкого нищего старца, кожные покровы лица у которого часто покрывались большими красными разлитыми пятнами. Теперь кормильцем когда-то большой семьи стал их любимый сыночек Рахмил, который украдкой, чтобы не заметили новые жильцы дома, приносил в небольшой торбочке немного муки, а мама Злата в то лихолетье варила затеруху, дабы не погибнуть от голода. Такой вот резкий скачек произошел в революцию от богатства к нищете, от графини Златы — золотой — до убогой кухарки с побитой посудой у плиты, превратилась она в старуху, словно в сказке, у разбитого корыта. Пан Волько, лишившись дома, работы и своих мельниц, тяжело загрустил, потерял сон и целыми сутками молча вздыхал. А в один из летних дней не выдержали сосуды головного мозга, их разорвала бесконечная тоска, произошло обширное кровоизлияние и быстрая смерть. И не стало в округе местечка Ставища славного мельника пана Борошно. Его сынок заметно изменился в лице, потухли горячие угольки в глазах. Мама Злата уехала к дочерям в Киев, сыночек наотрез отказался покинуть местечко, своих вороных коней, могилку отца и деда-прадеда в Ставище.
Как то ранним утром, в красивую теплую осень, Рафаил выехал в село за зерном вместе со своим старшим другом Натаном, на артельных конях, запряженных попарно в две телеги. Они спустились с равнины местечка в пологий овраг на сырую леваду, где протекала река Гнилой Тикич, а затем, резко поднявшись на горку, двинулись телеги, следуя одна за другой, в направлении села Таращи. В округе полей и перелесков еще стояла сухая пора золотой осени, а на земле, после теплого дождя, сочилась росою зеленая-зеленая трава. Еще, весело стрекоча, перекликались звонко между собой зеленые кузнечики — предвестники теплых ночей и добротных дней по сбору урожая с полей и садов Киевщины. Вокруг было тихо и радостно, и, казалось, ничто не предвещало беду, а она пришла в один миг: со стороны перелеска неслось до трехсот вооруженных всадников из банды атамана Зеленого, увидев двух еврейских ездовых, возвращавшихся к вечеру домой с гружеными возами зерна.
Жестокого атамана, по рассказам очевидцев, звали Мыкола, а бывалые старые разбойники дали ему кличку «Зеленый», по зелени его годов в сравнении с их возрастом, вот и стали они все «зеленовцами». С криком и свистом окружив двух парней и учинив беглый допрос, закричали бандиты лихо: «Бачили хлопцу а ведь тут один из жид1в есть! Это же надо такое нам счастье привалило, чтобы типичную жидовскую рыбку на украинском поле выловить». И, указав руками на Натана, весело прокричали: «Хоронить будем заживо нынче христоубийцу, пускай своим дерьмом удобрит поруганную землю». И потащили,
поволокли, избивая, бедолагу к низкорослому лесочку. Дали еврею лопату и указали место, где копать себе могилу, а другому еврею, признав его за своего украинца, приказали возвращаться домой без «пархатого», освободив лошадям дорогу на Ставище. И тут, как назло, показалась еврею до боли знакомой морда бандита. Приблизившись вплотную к Рафаилу, он тихо сказал ему: «Здравствуй». «Ну, все, — подумал признанный «украинец>>> это пришла моя смерть». Но Петро Гнилошкур, скривившись, почти прошептал: «Поезжай с Богом, дружище, а ежели эта пьянь заметит примету твою Рафаил — отсутствие дордочки на пецьке, то быть и тебе заживо в земле вместе со своим другом. Евреев я никогда не казнил, но втемяшить идею свою в головы стаду диких быков мне не под силу. При банде я —
свободный бугай, без банды — преступник. И пойми меня брат, если сможешь, я грабил богатых и подлых людишек, но никогда не убил и не предал еврея, как и тебя, мой старый дружок».
А там, у лесочка, избивали кнутами Натана, скулила банда и громко орала, заставляя еврея поглубже копать себе яму. Каких только отборных матов и оскорбительных слов лютой ненависти не услышали еврейские парни от озверелых пьяных головорезов. Осмелев после услышанных добрых слов от Петра Гнилошкура о евреях, Рафаил обратился к бандитам на чистейшей украинской мове с теми же сочными отборными матами извозчиков и той же дикой ненавистью «к жидам кровопийцам», потребовав от них отдать ему напарника по работе. «Вы уж, хлопцы, забирайте коней и подводу христопродавца, но отдайте мне жида, будь ласка. Мне без иуды не видать Ставище, да и что я расскажу его жене и ребятишкам, что сам закопал пархатого?!... Да и отряд москалей красножопых в местечке орудует, и посадят меня чекисты на раскаленный чугунок, допрашивая долго, куда, мол, хохол поганый, жида нынче подевал?...». Но в ответ бандиты дружно закричали: «Этому не бывать: комиссарам, жидам и москалям — только смерть и виселица на видном месте, и прилюдно!». Окружив несчастного со всех сторон, озверелая шайка зеленовцев продолжала избивать еврея, заставляя его быстрее вкапываться в землю, чтобы увидеть остросюжетное зрелище: как от предсмертных конвульсий человека шевелится земля. Рафаил не унимался и продолжал просить захмелевших дикарей отдать ему напарника, но эти вопли не действовали на разум бандитов.
И тут, взбесившись, вмешался Петро Гнилошкур. Показывая рукой на Рафаила, он, что было силы в груди, злобно закричал. «Это, любые братцы, мой лепший кореш с детства Ростислав Дорошенко, и я пока не згину, век не забуду его доброту! Спас он моего батька от лютой беды, и просьба Роси отдать ему жида — это мой долг казака». После такого эмоционального выступления на глазах у всей онемевшей банды Петро подбежал к приготовленной могиле и мощным ударом своей груди сбил Натана с ног, а затем мигом связав ему руки веревкой и другим концом накинув на седло лошади, быстро поволок чуть живого еврея по земле. Затем Гнилошкур подозвал рядом стоящего бандита и, раскачав за руки и ноги несчастного мигом закинули, словно мешок со свеклой, на телегу Рафаила. «Ну, а теперь, Ростислав, гайда аллюром на Ставище, да не забудь передать привет моей зазнобе-Любушке, сестре своей. Скажешь ей, если не сгинет Петро, то уж обязательно к свадьбе свидимся с ней. А мы с тобой нынче квиты, братан, и запомни, хохол: я отдал тебе жида за батька свого, посчитай это добром за добро». И он резко стеганул своим кнутом вороных коней, и подвода Рафаила мигом тронулась с лобного места. Еще долго было слышно за спиной евреев хриплый голос Гнилошкура, обещавшего своим браткам по банде много самогона и веселья за жизнь христопродавца и покорное согласие с ним.
От жуткого испуга Натан, сильно заикаясь, все переспрашивал Рафаила, почему, мол, Петро называл его Ростиславом?...
«А как же ты хотел, мертвец, чтобы Гнилошкур назвал меня Рахмилом или снял штаны «хохлу» и показал своей шпане художественное творение нашего раввина?!... А?... Мало, что он плел в открытом поле своему пьяному воинству, вешая им лапшу на уши якобы за спасение мною его батька. В жизни не видал очами своими его отца, как и он мою сестру, выдавая банде себя за ее жениха Петрусь и фамилию мою умышленно подменил, заменив первую букву, звонко прокричал Дорошенко, зная заранее, что моего отца, пана Борошенко, знали крестьяне в округе Киевской губернии и не иначе, как еврея. В одном прости меня, дружище, что оскорблял тебя, выкрикивая банде «отдайте мне жида», но скажи я иначе, «отдай мне еврея», они бы поняли, что и я меченый.
Вот так, холодец-молодец, дорогой мой покойничек, а теперь сиди тихо на своей живой заднице и не задавай мне гнилых вопросиков, да постоянно моли Бога за добрую душу Гнилошкура, нашего разбойника-спасителя, за то, что нас сегодня отвело обоих от холодного кейвэра — гроба смерти. Так бы живыми и закидали землей, плотно утрамбовав ногами яму, а сверху заложили бы дерном, и пойди узнай, как исчезли две еврейские души в этом жестоком мире».
Когда позади остаются подростковые годы, приходит время мальчишкам стать мужчинами. Рафаила призывают на службу в Красную Армию и направляют грамотного парня в Москву учиться на курсы красных командиров «ВЫСТРЕЛ», и через полгода он становится командиром взвода на тачанках, а вскоре, как способный красный офицер, командиром эскадрона кавалерийского полка. Он принимает активное участие в малых и грандиозных сражениях гражданской войны, в подавлении разрозненных банд и белогвардейцев, устанавливая советскую власть на просторах бывшей царской империи. Кто теперь помнит те походы?
«По военной дороге шел в борьбе и тревоге боевой восемнадцатый год, были сборы недолги от Кубани до Волги, мы коней подымали в поход». Его эскадрон шел за своим командиром на боевые задания, по курганам горбатым, по речным перекатам, на полном аллюре, не жалея лошадей и своего живота. Им обещали и завещали низкорослые вожди: землю — крестьянам, фабрики, мельницы и заводы — рабочим, мир — хижинам, а войну — лишь дворцам и кровопийцам, живущим в них. Они, очумев, врывались на лихих тачанках-ростовчанках в самое кровавое пекло, в гущу беляков с задорными боевыми песнями: «Эх, комроты, даешь пулеметы, даешь батареи, чтоб было веселее». И эти краснопузые голодранцы побеждали лучшую армию мира с ее опытными царскими генералами и штабами. При встрече с врагом, привстав на стременах в свой полный рост, сын капиталиста пана Волько, боевой командир эскадрона красных Козаков, подымал руку с острым клинком вверх, громко кричал во всю глотку своим подчиненным: «а ну-ка сабли подвысь, мы все в боях родились, мы в боях родились», и они сокрушали на полном скаку отборные деникинские полки, рассеянью и разбитые отряды армии Петлюры, банду зеленовцев и батька Ангела.
А отец-богач мечтал увидеть своего сына высоким, стройным скрипачем со смычком в длинных красивых руках, а здесь — клинок боевой и алая кровь на нем. Пан Волько спал и видел любимого сыночка дирижером, стоящим у пульта, размахивающим тоненькой палочкой перед большим оркестром в Большом театре Москвы.
«Воспоминание — нечто страшное, что дано человеку, словно в наказание». Это слова писателя Бунина, который бежал из России, жил и творил в Париже, и похоронен на русском кладбище в «Сент-Женевьев де Буа», где покоится цвет русской нации, проигравшей в силу своей суперинтеллигентности Росию, отдавшей почти без боя, эту огромную страну под гнет озлобленным фанатам. Так рассуждал старший сын пана Волько Яков, белогвардейский офицер, который сражался с большевиками в армии адмирала Колчака.
Красный офицер Рафаил-младший презирал идеалы старшего брата и сражался в боях с буржуями за лучшее светлое будущее рабочих и крестьян.
Уже гражданская война шла к своему завершению, когда, после жаркого боя под Жашковым, командир эскадрона заметил небольшой отряд вооруженных людей в широком поле возле села и, приняв их за недобитых бандитов, направил своих кавалеристов уничтожить противника. Оказалось, что это были красноармейцы-пехотинцы, которые охраняли и ждали приказа своих командиров уничтожить раненых бандитов, брошенных на произвол судьбы их атаманами. В огромной глубокой силосной яме, набитые битком до тошноты, что селедка в бочке, сидели, стояли и стонали окровавленные, полураздетые люди из банды зеленовцев. Этот никому не нужный балласт изуродованных тел должны были закидать гранатами свои же любо-братцы, но, отступая, в дикой спешке, гранаты оставили для краснопузых, а свое «недвижимое добро» — на растерзание большевикам. Искалеченные люди в братоубийственной войне, там, в глубокой силосной яме, заранее знали о своей участи и не ждали никакого спасения, амнистии или пощады как от своих казаков-разбойников, так и от грозного реввоенсовета.
Что это показалось командиру или привиделось?... «Такое знакомое лицо прячет свои глаза, закрывая их ладонью, — подумал Рафаил и закружился волчком на лихом коне вокруг силосной ямы». Да это же, наверняка Петро, — закричал командир эскадрона. — Вот это так встреча с бандитской рожей! Кто здесь среди вас старший будет?» — надрывая свой голос, спросил красный офицер!... Худощавый очкарик представился командиром взвода охраны. «Вот что, дружище взводный, этого мерзавца я заберу с собою на допрос в спецотдел полка. Это он, изувер, убил моего отца на моих глазах и знает тайну, где прячется головорез Мыкола-Зеленый. Как фамилия у тебя, зараза, назови мне ее подлец?!...». «Гнилошкур», — еле выдавил из себя раненый. «Точно Гнилошкур-убийца, вот там я тебе скотина и буду снимать заживо гнилую шкуру, ведь мгновенная смерть для негодяя равносильна сладкой конфетке. Выходи, палач, выходи», — словно в жестоком бою, возбужденно продолжал орать красный командир. Сойдя с коней, его боевые товарищи стояли понуро, поверив легенде, и выжидали развязки, но пленный из глубокой ямы даже не пытался выбраться наружу. Гнилошкур упрямо молчал, а дружки Петра объяснили, что он совсем обездвижен: стоит с раздробленной голенью на одной ноге, превозмогая муки ада от резкой боли. Ему смерть уже была милее жизни.
По приказу командира кавалеристы опустили веревку в яму и вытащили на поверхность раненого пленника. Поместив Гнилошкура в тачанку, эскадрон быстро двинулся в Тетиев, в штаб полка, бросив в силосной яме раненых друзей Петра на явную смерть. В местечко боевой отряд прибыл к полуночи, раненого, не медля, поместили в местную больницу, и Рафаил приказал своим младшим красным офицерам расположить бойцов в казармы полка, отдал ординарцу своего коня на отдых и кормление в конюшни воинской части. Комэска потребовал у дежурного медперсонала немедленно вызвать хирурга, объяснив, что это — раненый красноармеец, а сам отправился в штаб полка разыскать своего боевого товарища Леву Бегина — начальника особого отдела полка.
Рафаил подробно рассказал старому чекисту, как два года тому назад Гнилошкур спас жизнь ему и Натану, и это теперь его святой долг сохранить жизнь бандиту, даже если Петр и злодей. Ночью в отдельной палате начальник особого отдела полка в присутствии командира эскадрона проводил допрос. Со слов раненого разбойника стало ясно, что он только грабил богатых, участвовал в набегах и даже в боях с белогвардейцами, но никогда не убивал и не насиловал мирных граждан. Показывая свои руки чекисту, он плакал и крестился, мол, видит Бог, что они не замазаны кровью. Петро клялся, что всегда добивался правды и не допускал казни евреев, которых любил и дружил с раннего детства, за что и получил от братьев-зеленовцев сочную кличку «хитро зробленый жид». Другие разбойнички часто с издевкой подтрунивали над Петриком во время переклички: смеясь, называли его фамилию не Гнилошкур, а Жидовецкий.
Допрос был окончен, и Бегин посоветовал Рафаилу срочно переправить своего спасителя грунтовыми дорогами через Сквиру на Попельню, где и оставить раненого у его родного брата, а прятать бандита в дальнейшем придется по селам-полесьям. «Уже отдан приказ кавалерийскому корпусу срочно грузить лошадей и бойцов в теплушки, которые подогнали на погрузочные железнодорожные пути Фастова, Попельни и Казатина в направлении Польши, и никто, пожалуй, не узнает в этой дикой суматохе, кроме нас, двоих вус махт а ид — что делает еврей и куда девался после допроса раненый бандит. Но то, что Гнилошкур здесь рассказал о себе, так это все — красивые басни о добром разбойнике, а не доказательства для работника особого отдела. Спасенная им жизнь двух евреев, там, в лесочке под Ставищами — цым тохес, что мороз до колен, который пробежал холодком пониже пупка. Такая наша вечная доля в черте оседлости, а жизнь — в копейку. И запомни, боевой командир: нас люто ненавидят те, нас очень скоро не полюбят и эти. Ведь революцию готовят вожди, делают фанаты, но в дальнейшем ее благами пользуется не народ, а кучка подонков, независимо от национальности. А то, что случилось с тобой, когда бандит не предает друга детства и вытаскивает на глазах у всей банды незнакомого ему еврея из вырытой могилы, а храбрый командир Красной Армии не побоится за себя и через два года вытаскивает из силосной ямы обреченного на смерть раненого разбойника, то такие случаи в этом озлобленном мире встречаются крайне редко.
Вот и пойми своим сердцем эту непростую ситуацию для начальника особого отдела полка, когда для еврея Петька Гнилошкур — Праведник мира, а для советской власти — лютый враг народа, и чекист отпускает врага на свободу при полном своём сознании». И, тяжело вздохнув, Бегин продолжил: «Вот так, Рафаил. Этой ночью не спи, мы ведь друг друга хорошо поняли, а поймут ли нас в ВЧК?!... С первой зорькой запрягай в тачанку молодых коней и возьми с собой «Максима», и двух надежных бойцов — и гайда со своим добрым разбойником на Попельню. Оставишь головореза его брату, да язык за зубами надежно спрячь. И не беспокойся, командир, за себя, утром доложу начальнику штаба полка, что лично отправил тебя ночью на разведку местности и проверку нашей агентуры через Сквиру на Попельню. Справишься — мигом ступай на Фастов под погрузку нашего полка на Запад: на этот раз бить белополяков».
Omnia mea mecum porto

#11 borisovich

borisovich

    The simple administrator

  • Главные администраторы
  • PipPipPipPipPip
  • 13 655 сообщений

Отправлено 08 Сентябрь 2009 - 09:44

Сломался мой сканер :rolleyes: Дальнейшая публикация пока под вопросом
Omnia mea mecum porto

#12 Victor

Victor

    Вшанований громадянин міста

  • Пользователи
  • PipPipPipPipPip
  • 6 057 сообщений

Отправлено 08 Сентябрь 2009 - 10:46

Сломался мой сканер :rolleyes: Дальнейшая публикация пока под вопросом

Что полетело???
Закон Эдвардса Мерфи:
Если какая-нибудь неприятность может произойти, она случится.
Закон Херланга: "Подожди - и плохое само собой исчезнет".
Дополнение Шейвлсона:"... нанеся положенный ущерб "

#13 borisovich

borisovich

    The simple administrator

  • Главные администраторы
  • PipPipPipPipPip
  • 13 655 сообщений

Отправлено 08 Сентябрь 2009 - 10:52

Лопнула лампа
Omnia mea mecum porto

#14 Victor

Victor

    Вшанований громадянин міста

  • Пользователи
  • PipPipPipPipPip
  • 6 057 сообщений

Отправлено 08 Сентябрь 2009 - 10:56

Лопнула лампа

Сочувствую!
Но, увы, помочь не могу. Сам такие вещи из своего кармана покупаю.
Закон Эдвардса Мерфи:
Если какая-нибудь неприятность может произойти, она случится.
Закон Херланга: "Подожди - и плохое само собой исчезнет".
Дополнение Шейвлсона:"... нанеся положенный ущерб "

#15 borisovich

borisovich

    The simple administrator

  • Главные администраторы
  • PipPipPipPipPip
  • 13 655 сообщений

Отправлено 10 Октябрь 2009 - 10:59

Продолжаю публикацию.

САБОТАЖНИК


Загрустил старый лис, заболел. Ослаб, застонал и поник в своих дубовых хоромах одиночества. Раньше война забавляла тирана, а нынче, после такого кровавого побоища, послевоенная тишина давила и угнетала тяжелой депрессией болезненно мнительного старца. Бывший ссыльный метался в поисках новых врагов. Уже закончились плахой дела ленинградские, какие ж забавы придумать для народа теперь?
Для начала горный орел переодел нашу славную милицию в типичную форму царской жандармерии. Страхом шпиономании и поголовным вредительством индуцировались от него многие крикуны и, страдая патологической бессонницей, великий и мудрый ночами сочинял все новые печально жуткие процессы над людьми, теперь уже над вечными безродными космополитами. И вспомнил великий мыслитель, кто отравил Ленина.
Оказывается, что носатые врачи, используя лекарство в целях лечения больных, уже отправили товарищей Щербакова, Жданова и пролетарского писателя A.M. Горького в мир иной.
Иуды-Искариоты уже неоднократно пытались добраться до нашего солнышка, вождя и учителя, в лютой злобе орали, — зомби. «На кого посягнули, врачи-иуды, — в самое сердце диктатуры...». Гневные и оскорбительные обвинения, предъявленные маленькому народу после Катастрофы в то голодное послевоенное лихолетье, было равносильно смерти всем уцелевшим. Подростки, не зная законов морали, лихо избивали еврейских детей прямо в школе, а ватаги озлобленных юнцов камнями выбивали окна в домах безродных и вечно гонимых. О Боже!... Мало ли нам было жертв в живописных ярах Украины, в Белоруссии. России, в душегубках фашистских концлагерей.
Теперь великий творец национального вопроса готовил новый Холокост для евреев Союза — верную смерть от лютых морозов в дощатых бараках Сибири.
«Саботажник и безродный космополит» — в те суровые годы стало любимым словом для опричников осетина, и «дело врага» мгновенно приписывали несчастному: и нет человека, и рода его.
Рассказ о евреях в белых халатах основан на правдивой истории о страшной стихии, о произволе вождя над «врачами-отправителями».
Так неужели один ребенок в еврейской семье — это дети? Откуда мог раньше предвидеть главный бухгалтер Смешторга Мотя Зусис, что, видать, не надо было ему, молодожену, весь свой сыр вкладывать в один вареник. Пухленькая Мирля сразу через четыре месяца после свадьбы родила своему любимому мужу такого же пухленького беленького мальчика, и назвали они сыночка Гедаликом, и больше Мирочка никогда никому не рожала. Иньгеле с самого рождения купался как беленький сырок в масле и рос на пончиках в благополучной сытой семье на Украине, в большом городе, не зная законов евреев в местечках и такого слова, как гемусерт — «предать».
С самого детства Гедалик никогда не имел друзей ни во дворе, ни в школе. Когда выходил бледнолицый из дома, ему подростки кричали вслед «пирожончик», а еврейские старушки, сидя на лавочках, называли не по годам высокомерного парня алтер тохес — «старая задница».
И вот война в один миг оборвала золотое время нашей молодости и разбросала еврейские семьи по Уралу, Сибири и Средней Азии, а кто остался, не поверив зверству немцев, были жестоко уничтожены нацистами.
Находясь в эвакуации, скоропостижно умирает отец семейства Мотл, а его верная жена Мирля вскоре выходит замуж за богатого «купи-продай» шистера Зозулю — давнего преданного друга семьи Зусис. Гедалик, окончив десять классов, на фронт не торопился, как его одноклассники, которые остались лежать на поле брани под фанерною звездой.
Не тронутый порохом кровавой войны в сорок пятом году пирожончик закончил Самарканский мединститут, и молодой терапевт остался врачевать на древней земле хромого Тимура. В самый разгар страшной борьбы отца и учителя с безродными космополитами Гедалик стал Геннадием Матвеевичем Зозулей и вырос из рядового участкового врача до главного терапевта Самаркандской области.
Чрезмерно высокомерный доктор областного масштаба заметно любовался только собой и был непорочным в любовных связях. Он был весь такой важный-важный, с белыми пухленькими щечками — с достоинством великого ученого важно носил впереди себя свое слащавое личико с нетипичным для еврея курносым носиком ноздрями вверх. Даже в самую невыносимую летнюю жару ходил в новеньких рубашечках и только под галстук. Геннадий Матвеевич был слащаво красив и совсем не замечал красивых девушек, которые годами вздыхали и мечтали попасть в его объятья.
Красивый плод уже заметно перезревал, и года его перешагнули за тридцать, но, наверное, для красавчика еще не родилась в этом мире та особая зазноба, которая сумела бы покорить и растопить ледяное сердце айсберга. Таких важных парней, которые годами не смогли сложить себе цену, в наших еврейских местечках девушки с издевкой
обзывали «шейнер пуным ей быс ди гынехтык» — красивое личико, где ты ночевало?
Красивое личико трудилось в областной больнице и ежемесячно проводило сборы врачей-терапевтов, приехавших из районов области для повышения своей квалификации. Рай-терапевты в основном были узбеками, и всего лишь один из них — заезжий пожилой еврей. Доктор Бараш прошел с боями всю войну в должности старшего врача танкового полка. За ратный подвиг в боях был награжден многими боевыми орденами и неоднократно сам истекал кровью при ранениях. Здесь, в эвакуации от голода и болезней умерли его родители, а дом на Украине сожгли немцы, и Вениамин Рувимович после победы свил свое гнездо на Самаркандской земле. Он имел добрую жену и был хорошим отцом троих малых детей. Вот такого заслуженного человека, единственного врача-еврея в большой округе ни на шутку невзлюбил Зозуля. Имея врожденный аудер высокомерия, желание быть всегда впереди, казаться умнее и лучше всех, Геннадий Матвеевич чувствовал, что подчиненный ему доктор Бараш по уровню своего развития и знанию терапии не уступает его областному величеству. У врачей-узбеков дела в районе обстояли тихо и всегда удовлетворительно, у еврея-фронтовика все было плохо и отвратительно. Загребая жар чужими руками, Зозуля направлял в район для проверки работы доктора Бараша своего преданного подхалима — врача-статиста с необычайно брезгливой фамилией Слюнько. Такой себе низкорослый писарь от медицины, с большими на выкате бельмами, был так схож на флегматичного местечкового еврейского заготовителя лука и чеснока. Когда в район приезжал проверяющий, медсестры между собой тихо перешептывались, называя его «слюнтявый». Статист, монотонно копаясь в историях болезни, постоянно к чему-то придирался и что-то ворчал про себя. Медлительные движения и скучная речь была невнятна и скандирована, его отдельные слова часто выпадали, словно где-то проглатывались внутри, еще не успев выйти паром изо рта. Почти всегда после высказанных двух-трех слов следовала затяжная пауза, которая, безусловно, заполняла этот провал памяти однообразным неприятным мычанием, когда он растягивал, как резину, букву «э-э-э». В уголках его рта постоянно скапливалось большое количество жидкой слюны с пузырьками, во время разговора, на самой середине влажных губ, как бы соединяя их между собой, повисла клейкая слюна, будто живая белосоватая жилка. Доктор Слюнько где-то в глубоком тылу, видать, с буквой «Э» так и окончил мединститут, а, работая исключительно с цифрами, явно деградировал в терапии и знал о ней, родимой, только по учебнику для студента-фельдшера. И этот врач, не практикуя годами, еще ухитрился писать кандидатскую диссертацию в Туркестане. Тема у статиста была крайне примитивна и односложна, подобна смыслу слов «как же мне, рябине, к дубу перебраться»: о пользе активированного угля в лечении больных, страдающих хроническим алкоголизмом. Заведующий методическим кабинетом области был мастер сочинять кляузы и, проверяя работу опытного врача-терапевта-фронтовика, мог без зазрения совести выдать в акте проверки белое за черное. У доктора Бараша были высокие показатели в лечении больных, его знали и уважали люди в кишлаках района. К нему на прием больные стремились, любовно называли врача только по отчеству: наш Рувимович. Но в конечном итоге все знают, что остается на весах от любви народа и ненависти одного начальника к подчиненному во все времена: от нашествия монгол до наших дней.
Так шли годы и доносы в вышестоящие инстанции. И вот, во время борьбы нашего вождя с безродными врачами-отравителями, на коллегии облздрава заслушивалась работа трех районов. После обстоятельного отчета доктора Бараша выступил областной терапевт Зозуля. Его содоклад по своему содержанию был с явным привкусом желчи. Это была стандартная штамповка той поры, когда речь звучала истерически громко, насыщенная проклятием в адрес «вредителей-мучителей людей». Геннадий Матвеевич был в особом ударе: его маленькие глазенки нервозно бегали в глазных щелях, белоснежное холеное личико, что аленький цветочек, наливалось кровью, пухлые рученьки поочередно взлетали ввысь, словно пугливые белые голуби, над красивой курчавой головой. Доктор покрывался обильным потом, задыхаясь словами ненависти, весь гремел, и всем казалось, что это был не врач среди своих коллег, а государственный обвинитель на процессе над врагами народов. И слова-то какие нашел еврей, чтобы сказать на еврея на коллегии облздравотдела, что доктор Бараш — саботажник.
Да, саботажник, и работа в районе врача-терапевта вызывает тревогу и волнение: под сомнением неточные цифры, в годовом отчете сфальсифицированы данные о заболеваемости среди подростков, а вот вам, дорогие товарищи, и акт проверки доктором Слюнько. Бледный, как белая стена, врач Бараш хотел было привстать, пытаясь сказать, что это подлость и грубо состряпанная ложь, но его тут же прервал глава заседания медсовета. «Не прерывайте, пожалуйста, товарищ хороший, выступление своего руководителя и ведите себя прилично», — строго заявил председательствующий.
«Да, замечено правильно, товарищи, вот так всегда ведет себя на семинарах в областной больнице зазнавшийся райтерапевт, который возомнил из себя великого Боткина».
— Послушайте, товарищ Зозуля, — прокуренным басом прохрипел из президиума пожилой мужчина в гимнастерке без погон.
— Вы, молодой человек, хотя бы даете отчет своему выступлению, обвиняя врача-фронтовика, орденоносца в саботаже?! Зная о войне по картинкам и кинофильмам, вы, гражданин хороший, представляете себе, что ожидает нашего коллегу после подобных заявлений? Ведь ваше обвинение врача Бараша в саботаже, фактически, выносит ему не выговор, а приговор.
— И это как нам соизволите понимать?...
Но сказанные стариком слова не остудили еврея, и он продолжал настойчиво объяснять медсовету, что врач Бараш сознательно саботирует заполняемость больными отделения областной больницы, игнорирует консультативной помощью областных специалистов, увлекаясь самолечением тяжело больных в своем районе, и этим сознательно наносит большой вред здоровью нашего населения.
— И помните, уважаемые коллеги, как корифей всех наук и времен, наш дорогой друг, вождь и учитель товарищ Сталин учит нас по-отечески заботится о здоровье советских граждан. Это только благодаря его прозорливости и заботе о народе, наша медицина далеко шагнула за пределы человеческого разума. Задумайтесь, пожалуйста, о его титанической работе с медицинскими кадрами в годы войны, что позволило нам, медикам, вернуть на фронт больше семидесяти процентов всех раненых и больных. Это только ему одному в мире принадлежат такие крылатые слова о людях как о самом ценном капитале на земле!
В зале заседания стояла мертвая тишина, и все присутствующие, молча, тяжело вздыхали, словно события происходили не на медсовете в облздраве, а на процессе над врагами народа в зале суда.
И в ту же темную ночь наши славные герои-чекисты бесшумно обезвредили врача-саботажника, «тайного и коварного агента сионизма», отравителя и безродного космополита, изолировав изувера от здорового советского общества.
Мало ли на твою долю, доктор Бараш, выпало испытаний: быть евреем, потерять родных, пройти и выжить в муках кровавой войны, а теперь здесь от своего однокровного терпеть страдания. В застенках НКВД Узбекистана его жестоко пытали, избивая до крови. Подвешивая вниз головой, «врага народа» вынуждали признаться, сколько же он, паршивый еврей-космополит, отравил и умертвил солдат и офицеров в своем танковом полку в годы войны.
Нас метили вечно желтой звездой, богатых и нищих, врачей и водовозов, вот почему слово «предал» — гемусерт — позором ложится в роду Давида. Такая провинность в племени нашем, от Бога ли эта исходит ненависть?!
Той же роковой ночью скорая увозит Зозулю, не помнящего рода своего, в хирургическое отделение с острой почечной коликой. До самого понедельника дежурный медперсонал , оставил больного с одной грелкой в общей палате вместе с мочунами, уложив холеного доктора на желтый вонючий матрац и тощую ватную подушку комками под уши. Колики в почках должны ощущаться в пояснице, а разрывается, кажется, весь череп. В диких муках усиленно слышишь толчки от биения сердца, а боли такие похуже ада. Лишь на третьи сутки урологи удалили главному терапевту правую почку, и он становится инвалидом. Кляузник-статист советского здравоохранения усердно во все времена рыл носом землю и все же донес свою словесную окрошку об активированном угле, до запредельного количества ученых в стране дураков.
И стал доктор Слюнько кандидатом медицинских наук, доцентом кафедры психиатрии Института усовершенствования врачей в Туркменистане.
Omnia mea mecum porto

#16 borisovich

borisovich

    The simple administrator

  • Главные администраторы
  • PipPipPipPipPip
  • 13 655 сообщений

Отправлено 22 Октябрь 2009 - 07:53

Я — ГРИША!

Вехи его жизненного пути были типичными для миллионов таких же «детей войны», как он. Его отца, Зяму Житомирского, в первые дни кровавой войны призовут в Красную Армию, чтобы остановить фашистов, рвущихся на Киев. И все, что успеет сделать молодой красноармеец — так это попрощаться навсегда со своей сладкой женой Зисл и с двумя маленькими сыночками, посадить их на телегу старшего брата и отправить две семьи по пыльным грунтовым дорогам на Донбасс, куда гнали в пешем строю молодых ребят и колхозную скотину, чтобы этот живой товар не достался врагу. Стояла в округе сухая жара, качаясь на высоких упругих стебельках, начинали клониться к земле золотистые колосья, от порыва ветра играя по широкому полю волнами, словно говорили что-то между собой, звонко шурша. Что перепелкам в зрелых хлебах война и человеческая беда: они громко пели свои короткие песни, однообразным звуком: «пить подай, пить подай», и было грустно на душе от этой удушающей пыли грунтовых дорог с мычанием стада голодных коров и пением птиц, и писклым скрипом несмазанных колес повозок и телег. От стертых в кровь ступнях, от жары и дикой усталости людям порой казалось, что нет конца и края этим ухабам под ногами. Душераздирающий крик грудных детей и стоны больных стариков приводили в ужас вечно гонимое племя, и порой не знал иудей, где было лучше: здесь — от бесконечной муки или там — от быстрой свинцовой смерти. Невозможно еврею заменить такое понятие, как хаотическое бегство с коровами вместе и отступающими безоружными солдатами, когда на пыльных дорогах их встречали воздушно-десантные войска фашистов или мощные танковые клещи, на такое нежное слово, как организованная эвакуация в комфортабельных пассажирских вагонах с горячим чаем в глубокий тыл. И очень больно теперь понимать, как усердно евреев метила в паспортах наша мылиха и что миллионы удушенных, убитых, повешенных в сводках засекречено назывались мирным населением. Вокруг все молчало: и радио, и Совинформбюро. Вот почему это мирное население не бежало вместе с Годей Житомирским летом 1941, а оставалось спокойно ожидать прихода головорезов вплоть до конца 1942 года на Кавказ и в Россию, где еще не ступала нога фашистов. Вот такой была горькая правда, залитая еврейской кровью земля. И, наверняка, повезло тем, кто, в страшном бегстве не жалея окровавленных ног, оторвался от нашествия коричневой чумы и наконец-то добрался до крупной железнодорожной станции. В Харькове они распрягли измученных лошадей и бросили их у вокзальной клумбы, а затем попутными товарняками через Белгород отправились вглубь страны, за Волгу-матушку, в колхозы России. Там же, в первую осень кровавой
войны, старший сын солдата, маленький Годя пойдет в школу первый раз в первый класс. И не поймут его дети, маленькие местные первоклашки, не поймет их и Годя, почему они его перекривляют, обзывают ненавистными словами, постоянно напоминая ему убраться в свою Палестину.
Несмышленыш жаловался своей учительнице, спрашивал, что это за слово такое «жид?»... Почему оно прилипло к нему одному?... И она объясняла Годе, что это слово вовсе и не оскорбительное, а всего лишь сокращенное и в переводе звучит как «житель Иорданской долины». А когда дети уже начали избивать «жителя Иорданской долины», тогда вмешался и сам директор школы и объяснил первоклашкам, что «жид» — это нехорошее слово для советских октябрят, потому что в переводе с греческого оно звучит как «вечно гонимые». Но октябрята плевали на «вечно гонимого» и обзывали его по-прежнему, жидом, щипали и толкали в классе, пока в сельсовет не пришло извещение по линии военкомата, что отец Годи Житомирского погиб смертью героя в боях с немецко-фашистскими захватчиками где-то в степях Донецкой земли, там, где рощи шумные и поля зеленые. А молодая колхозница Зисл, что в переводе с еврейского означает «сладкая», стала горькою, как полынь, вдовой с двумя малыми детками в такое тяжелое время. Прошло время, большую цену заплатил советский народ за победу над фашизмом: только на фронтах погибло двадцать миллионов человек. Возвращались с чужбины поредевшие семьи в родные края с большой радостью и надеждой, что камень родной обмоют слезы. И обмыли разбитые дома, разрушенный завод «Красный Октябрь», сгоревшие города и села горькими вдовьими слезами. И выделил горсовет вдове фронтовика одну комнатушку на троих, в длинном сыром бараке, на шумном перекрестке. Мальчики учились в русской школе возле разбитого от бомбежки узлового вокзала, мама Зисл работала ночным сторожем в магазине, по утрам в базарные дни торговала синькой-зеленкой. Семья страшно бедствовала и перебивалась с макухи да на кукурузную затируху. В стране, изувеченной послевоенной разрухой, голодом и тоской, нарастала ненависть со стороны отца, друга и учителя к недобитым безродным космополитам. Вождю всех времен и народов стало скучно без врагов народа и он устроил травлю «врачей-отравителей» с именами и еврейскими фамилиями, чудом уцелевших бегством на просторах Родины чудесной в годы фашистского нашествия. А здесь, в тихом местечке, стоял угрюмый барак на распутье двух улиц, обдуваемый всеми ветрами, и слуги сатаны начали кромсать стекла в окнах вдовы фронтовика. И пьянь из породы «шариковых», выходя из парка желдора, периодически горланила в эти выбоины: «Жидам не место среди нас!... Геть жидов!...». И то, что было задумано вождем, дважды было позволено толпе, и избивали на переменах прямо в классе свои же одноклассники маленьких детей из племени безродных космополитов. Видать, эта болезнь — «если в кране нет воды» — хроническая от самого пана дьявола, когда за все беды и грехи в мире становились виноватыми жители Иорданской долины: в царской России — за убийство царя, народные волнения, кровопитие у маленьких детей славянской породы, за совершенную революцию и братоубийственные гражданские войны. Оказывается, что в результате господства жидов в эсэсесерии, не считая отца Годи Житомирского, погибшего на поле брани с фашистской ордой, славяне недосчитались триста миллионов соотечественников; что жители Иорданской долины бомбили даже Херосиму и Нагасаки, а затем и Югославию. На подобной закваске бреда преследования у озверелых одиночек индуцируется и зреет ненависть в толпе к «вечно гонимым». Ведь то, что творилось в довоенной Германии с бесноватым фюрером, случилось и с вождем в эсэсесерии, уже после окончания Второй Мировой войны. И мальчик Годя на своих хрупких плечах еле вынес скитания по пыльным дорогам смерти, голод и холод за Волгой широкой на стрелке далекой. Он пережил унижение и оскорбление в школе от одноклассников-октябрят, похоронку о гибели своего дорогого отца, но теперь неокрепший мозг подростка уже в своем родном местечке не смог выдержать сквернословия и издевки, мордобои и крики ночами в разбитые окна, и мальчик сорвался — и сам закричал. Годя Житомирский в тот роковой год борьбы с врачами-отравителями и безродными выродками-космополитами лишился разума на всю оставшуюся жизнь. Не мог тогда несмышленыш за такое «счастливое детство» поблагодарить отца, друга и само солнышко, и он обрушился со своим зомбированным бредом ненависти и гнева на родную маму Зисл. Когда-то , скромный и тихий ребенок, любящий свою несчастную маму, теперь стал крайне агрессивным. Сыночек буквально врывался в убогую комнатушку с буйным ревом и требовал от матери признания в том, что он — не ее ребенок. «Ты чего ж это, сволочь, — горланил Годя, своего пархатого с длинным носом оставила в роддоме, а меня украла у русской женщины, чтобы надо мной всю жизнь издевались бандиты!? Посмотри сама, вонючая еврейка, на мой ровный курносый нос, округлое лицо и чисто славянский череп!... Что у меня схожего с тобой?»... И больной на голову сынок силой тянул перепуганную мать, вот уже в который раз, к небольшому зеркалу; тыча ее лицом об стекло, удерживая крепкой рукой за волосы, буйно орал: «Я — Гриша!... Ты слышишь меня, жидовская морда, что я — Гриша, а не Годя!»... И Годю силой в сопровождении милиции госпитализировали в психиатрическую лечебницу, когда же юноша находился в ремиссии, его возвращали домой, но через определенное время реактивный психоз вновь поглощал его разум.
С годами болезнь прогрессировала, и больной начал применять силу: набрасывался с кулаками на старую мать, жестоко избивал ее, вновь требовал чистосердечные признания в том, что «поганая морда» выкрала Гришу. Избивал Годя и своего младшего брата Марика, который вмешивался в этот буйный бред, защищая в неравном побоище несчастную мать. В который уже раз относительное спокойствие в доме длилось около полугода, и в это время Годя рядом со своим бараком поставил киоск для ремонта обуви.
Однажды, услышав дикий крик еврейской женщины, в комнату вломились соседи, вооружившись: кто швабрами, а кто и гвоздодером. Несчастная мать стояла во весь рост на диване, прижавшись спиной плотно к стене и вытянувшись на цыпочках, а рядом с ней — сыночек Годя, приставив к ее шее острый, как лезвие бритвы, сапожный нож, требовал от матери признание, что он — не Годя, а Гриша. Уже падали на диван капельки крови от пореза кожных покровов шеи, и было видно по всему, что смерть стояла рядом: немного оставалось до разреза сонной артерии. На просьбу соседей остановить казнь, Годя все больше и больше приходил в ярость, еще громче орал и сквернословил. И тут последовал сильный удар шваброй в подколенки больному, юноша с диким визгом, словно подкошенный, свалился на пол и был быстро связан соседями барака веревками, простынями и всевозможными тряпками.
По причине этих постоянных погромов младшему сыну Марику дали на работе гостинку в городе Киеве, и он забрал свою несчастную маму к себе. Возможно, это сохранило вдову фронтовика от шанса в любой миг быть растерзанной, от постоянного бреда своего сыночка, и она умерла, еще не состарившись, своей смертью.
Omnia mea mecum porto

#17 borisovich

borisovich

    The simple administrator

  • Главные администраторы
  • PipPipPipPipPip
  • 13 655 сообщений

Отправлено 23 Октябрь 2009 - 12:10

А Я НЕ ТАКАЯ, КАК ТЫ

Да, это не стихийный, а хронический Холокост, когда тысячелетиями преследовали, унижали, ненавидели и уничтожали лишь один небольшой древний народ, прикрываясь именем Иисуса Христа. Еврей не мог казнить еврея, и эта надуманная ложь выдается столетиями. Ведь многие погромщики даже не знают, что Иисус был от отца и матери еврей. И так не бывает, чтобы, любя одного еврея, изуверы убивали его однокровок миллионами. Этот лютый крик из перекошенного рта нужен убийцам, чтобы истязать евреев с именем сына Божьего и оправдать свой разбой перед одним на планете Всевышним. А сколько дал миру этот талантливый гонимый род: ученых, музыкантов, писателей, лауреатов Нобелевской премии, воинов, Героев Советского Союза, полных кавалеров ордена солдатской Славы — и все в бездну из-за молвы недоумков о их неполноценности?!
Возможно, по причине вековой ненависти, многие евреи смешивались с другими народами, дабы их детям жилось подальше от погромов в спокойствии. А рождаясь после слияния двух народов, они начинали чуждаться своей принадлежности к еврейству и становились русскими, кавказцами, да хоть эфиопами — лишь бы затеряться и уйти от вечной озлобленности и необоснованных претензий со стороны антисемитов.
В годы кровавой войны с фашизмом, некоторые еврейские солдаты, воевавшие против коричневой чумы, из-за страха попасть в плен к головорезам изменяли свои типичные имена и фамилии. Если гитлеровцы в случае захвата в плен комиссаров еще разбирались: убивать их или миловать концлагерями, то племя Моисея они тут же расстреливали, как еврея Фомина прямо у стены Брестской крепости.
Война закончилась гибелью для шести миллионов еврейского населения Европы, где ступала нога фашистов.
Сгорели в солярке Фюрер и Геббельс со своими верными душегубами. И вернулся домой солдат Шымэле Бернштейн после страшной бойни в свое родное местечко, но уже не таким, как назвала его мать, а Сергеем Бережным. Его родители и родственники были расстреляны эсэсовцами и полицаями в нашем живописном овраге. Жители разрушенного войной штетл не осудили Шымэле-Сергея, очевидно, понимая ужасы плена для евреев.
Но когда Сергей Бережной женился на ярой антисемитке, которая евреев с цинизмом называла жидами, тогда его а топ аида, евреи местечка стали называть Шимон русский, а его жену — Нюрка черная, а шварцы.. как в той старинной еврейской песне: «Ой, Шымэле-Шымэле, от азей мир герифт майнемамэ— «вот так называла меня моя мама, а теперь меня зовут Сергей Семенович)).
Конечно, Людмила-краса мечтала выйти замуж за Руслана-богатыря, но где его было взять после такой мясорубки, когда с фронта вернулись одни калеки и контуженные на голову, да и сама Нюрка была чуточку красивее обезьянки. Но ведь нужно было продлить свой род, и «русская красавица», скрепя сердцем, решилась выйти замуж за недобитого на войне Шимона русского.
А вскоре у молодоженов родилась дочь Елена, и как последствие перенесенного послеродового психоза, у роженицы появилась ничем не объяснимая ненависть к мужу. Нюрка в состоянии затяжного аффекта, не скрывая горьких слез, горланила на весь еврейский квартал, обзывала отца своей дочери не иначе как жидом. Старые евреи в местечке охали да ахали и с великим сочувствием высказывали Шимону свое мнение о его семейных передрягах, советуя укротить пыл черноротой женушки. Но Серега низко опускал голову и молча терпел.
Близким подругам Нюрка без стеснения подробно рассказывала о своей семейной жизни: «Знаете, девчонки, когда оно ночью на мне, то так жутко хочется приподнять его за майку оторвав от себя, и чмякнуть на пол, словно поганую мокрую лягушку». И шварцеротая, с редкими мелкими зубами впереди челюстей, так похожая на суслика, постоянно прививала своей доченьке ненависть ко всему еврейскому и, конечно, к отцу.
Но когда Шимон приносил в семью зарплату, Нюрка улыбалась мужу по самые уши да так поднимала свои губы, что были видны ее слюнявые красные десна включительно до верхних складок носа. Она считала себя особой чистюлей, а всех еврейских женщин — грязнулями, постоянно, как немецкая овчарка, болезненно долго обнюхивала всех, но у самой Нюрки запах изо рта исходил тошнотворно зловонный, да так, словно только что «эолотовозы» почистили дерьмо в переполненной ее уборной.
Прошли-промчались годы, и Леночка стала подростком. Как-то папа Сережа не разрешил родимой пойти на дискотеку в позднее время.
Разыгралась грандиозная истерика у доци. Она не плакала, а выла, потому что слез на ресницах и щеках просто не было. Это были еврейские гнилые штучки.
В это время в комнату с визгом и криком вбегает Нюрка и, гремя кулаками об дверь, злобно заорала мужу: «Да что б ее слезы да на твою могилу. Я уже привила дочери ненависть к отцу, но только еще не успела выбить жалость к тебе».
Леночка добилась своего и вернулась с танцев к полуночи. Но Сережа уснуть не мог, и когда он вышел открывать дверь родимой, Леночка тут же съязвила: «А знаешь, папочка, я совсем не такая как ты». И отец тут же переспросил у дочери: «Ты что имела ввиду: что я — еврей?». И Леночка, улыбаясь, нагло ответила: «А ты догадливый, папочка». Такая она — объективная реальность. Отпрыски от смешанных браков в основе своей стесняются заявить открыто, что они полуевреи.
Лишь дети-евреи по отцу и матери несут на себе не крест, а звезду Давида и тихую грусть в душе, сопротивляясь всякому проявлению бытового антисемитизма.
Постоянные скандалы в собственном доме окончательно подорвали здоровье у главы семьи. Шимон тяжело задумался, загрустил, заболел и вскоре умер преждевременной смертью.
Но вот когда не стало кормильца и черноротой мамочке с доченькой нечего было положить в ротик, они вдруг вспомнили, что Серега русский, был вовсе не русский.
И закружилось мигом все по кругу. Они вдруг нежно полюбили своего еврея, и доченька стала гордиться тем, что она — частица вечно гонимого рода, древнего и мудрого.
Нашлись настоящие свидетели, что бедный Йорик был от рождения еврей, а проклятая война заставила его стать несчастным Сергеем Семеновичем. И скажите, шо такое? Разве нельзя восстановить справедливость и при новых обстоятельствах вновь гордиться еврейством папочки, и уехать в сытую Германию? И мама стала вдовой еврея, а нежная, доченька — Еленой Шимоновной Бернштейн. И поехала Нюрка в Европу возрождать на немецкой земле всеми любимый еврейский народ.
А почему бы и нет?...
Если таких берут, — то на безрыбье и рак— рыба.
Omnia mea mecum porto

#18 borisovich

borisovich

    The simple administrator

  • Главные администраторы
  • PipPipPipPipPip
  • 13 655 сообщений

Отправлено 28 Октябрь 2009 - 16:35

]]>Изображение]]>


ЕГО КОЗА, МОЯ КРЫША

Неужели совсем забыли и никто никогда не вспомнит, как проживали евреи в малых местечках Украины после прихода советской власти?..
А мне так с болью запомнились эти кривые улочки моего детства с крошечными домиками, тесно прижатыми друг к другу. и с крышами, крытыми толью. Теперь от такого товара и слова не осталось. Рубероид окончательно вытеснил толь — плотную бумагу, покрытую смолой. Одинокая крыша балабуста, крытая бляхой, зловеще сверкая пожарной краской, была тогда лишь ын хулым — во сне, красивой мечтой в сплошной нищете многодетных еврейских семей.
И светила нам по ночам в низких убогих хижинах залитая маслом лучинушка, но кто был немного богаче — там высоко у потолка коптила гарью керосиновая лампа. После сплошной добровольной коллективизации у нас, кажется, было все: голод, нужда и страх, но не было только в стране победителей энергетического кризиса.
Кто мог тогда выговорить слово такое кривое, как энергетическое?.. А?! И шо вы скажите, у нашего сплошного счастливого детства был стадион, дворец культуры или, скажем, танцы-шманцы в дискотеке?! Мы имели то, шо имели, лишь не имели токсикоманию. Сами себе создавали тепло в маленьких буржуйках и находили много красивых зрелищ, где можно было забыть печаль и выжать из души побольше смеха и радости.
Это только сегодня все наши Мыше-Яшики такие умные и болезненно мнительные. А кто тогда из ваших бабушек имел за спиной хотя бы два класса? А?!
Вот и слушали местечковые дети в самой юной прекрасной стране, на открытых процессах, в тесных залах нарсуда бесплатные спектакли наших безграмотных кровинушек-старушек по делу "Его цига, моя даха".
Судилась бедняжка Брушка со своей молодой соседкой Ривкой, которая в размерах большой собачьей будки с одним лишь названием еврейского сарайчика годами содержала свою кормилицу-козу.
Брушка была одинокая, крайне истощенная и низкорослая старушка, но вот огромных размеров Ривка, окроме козы и детей, имела еще при себе, так схожего на телеграфный столб, тощего мужа Лейзера. И все-таки есть польза, скажете вы?.. Но шлы-мазл не имел даже умения забить гвоздь в собственную стену. По утрам недотепа разносил за гроши холодную воду жителям местечка, целыми днями валялся в кровати, а ночами делал детей. И разве случайно в нашем штетле местные умельцы, отображающие многовековой опыт еврейского народа, прозвали Лейзера «Бет-Лейзер?»..
И, заметьте себе, впереди не Бен, а Бет, в переводе не «сын», а «кровать»-Лейзер. А если строго следовать мудрости народной, соблюдая принцип деторождаемости в местечках, то Бет-Лейзер хорошо понимал, что если папа спит с мамой, то дети делаются сами. Так зачем же трудиться и забивать гвозди в собственную стену?.. И он был далеко не дамский мастер, и почти каждый год, упитанная Ривка, с кругозором породистой козы, рожала тощему супругу одних только мальчиков. В семье их было уже пятеро и мал-мала-меныие и, конечно, дети хотели кушать, и когда их кормилец вечно пропадал в кровати, то коза все-таки доилась.
Но вот когда Ривка выпускала из тесного заточения свою козу на улицу, чтобы попастись травкой на обочинах наших грунтовых дорог, животное приходило в такую ярость, что если это захочешь сказать, то сразу слов и не найти.
Вы б только видели, какие кренделя выделывало это рогатое существо на просторных пыльных улочках местечка, вы б только видели!.. В тощее тело скотинки вливалась такая энергия, словно всю козу исключительно одну подключили к реактору третьего энергоблока. Рогатую подбрасывало резко ввысь, а затем, изгибая по сторонам и извивая, кидало в клонические судороги, и коза приземлялась в трех метрах от места начального взлета.
И вот однажды рекордсменка по прыжкам в высоту взяла такую планку, что вмиг оказалась на крытой толью крыше одинокой тети Брушки. Можете себе только представить, что уже там наверху вытворяла эта тварюшка. Чудо-юдо возбужденно рвало своими копытами старое прогнившее покрытие, которое удерживалось от ветра и дождя множеством кирпичей и булыжника. Под напором животной страсти все это темного цвета добро сыпалось градом вниз со страшной завесой сажи и пыли во дворик хилой старушки. Проказница проваливалась в стыках между досками крыши, затем новая волна прилива, буйства резко подбрасывала чудовище вверх. В одно мгновение под открытым небом местечка состоялся веселый спектакль с козой на крыше. Сбежавшаяся толпа была явно в восторге, буйно шумела и громко смеялась. Дикие крики Ривки, слезы Брушки и мольба Бет-Лейзера к козе по-доброму сойти на землю, успеха не имели, пока у взбалмошной не начали истощаться сатанинские силы на истерзанной крыше. И ловко спрыгнув вниз на все четыре копыта разом, по масти белая коза оказалась цветом темнее ночи, а своей высокомерной шкодливой рожей стала похожа на черта. Страсти-мордасти еще долго бушевали в тихом штетле, потому что Брушкина крыша была полностью разрушена, словно по ней одной прошелся бурный ураган неведомой силы.
Но вот уже осень во дворе. Затянуло холодное небо серыми тучами. Пошли унылые дожди, гонимые колючими ветрами, косыми дождинками. Водой заливало жилище несчастной, если это перекошенное сооружение еще можно было назвать жилищем! В нашем недавно набожном местечке раввина уже сослали, где сам Соломон телят не выпасал. Красивую кирпичную синаногу, как опиум народа, низкорослая мелиха переоборудовала под инкубатор. Кто теперь вправе вмешаться в вечный зов гонимого народа самому вершить свое разбирательство с именем Бога — суда справедливости, когда от товарища-маузера не стало наших святых и святынь. Ведь на жалкие просьбы Брушки отремонтировать ей изуродованную козой крышу, оставалось видать цым помп и к лампочке Ильича, в одних лишь обецянках-цяцянках толстушки Ривки.
Не выдержав тяжелой доли холодов, безграмотная старушка подала заявление в нарсуд на свою соседку и козу. Стыд и полный безоим, когда еврейка судится с еврейкой. Но что поделаешь, если весь «опиум для народа» — на Колыме, молодая Ривка только обещает восстановить крышу, а ее муж с тощей шеей Бет-Лейзер целыми днями нежится в кровати. А сколько еще вы прикажите ждать Брушке?!
И вот пробил час советского правосудия. Зал заседаний нарсуда был заполнен до отказа и, казалось, что здесь уже яблоку упасть было некуда. Толпа шушукалась и ликовала, словно на параде, лукаво ожидая предстоящих зрелищ, заранее зная, что бедная Брушка говорить могла только на идиш. Интересно, как же пострадавшая станет объяснять суду о случившемся на украинском языке?... Ротозеи ждали начала с нетерпением.
И вот раздался писклявый голос секретарши суда, который моментально прервал словесную окрошку в зале. Прозвучала знакомая нам команда «суд идет», и все, как один, немедленно вскочили на ноги.
Вы бы только видели лица любопытных, со страхом смотрящие на плотного, высокого ростом народного судью Семчика. Да, это был товарищ Семчик с такой специфической нашей фамилией в еврейском местечке, но, как говорили древние в Назарете, это был Федот, да не тот. По отцу он писался Иванович, был всегда аккуратно одет и казался с красивыми ямочками на щеках, с вечно приятной улыбкой на устах, нашей еврейской душой.
Товарищ Семчик, очевидно, хорошо понимал, что такому народу, окроме пайки хлеба, нужно еще немножечко зрелищ, поэтому он допускал присутствие в зале многих зрителей. И вот, ознакомившись с делом пострадавшей, добродушно улыбаясь бумаге, судья Семчик по-хорошему обращается к Брушке: «Теперь, гражданка Белоцерковская, расскажите, пожалуйста, суду и предельно подробно, как же это произошло на самом деле, следуя из вашего заявления». Брушка, тяжело дыша, долго молчала, затем тревожно задрожали ее голосовые связки: «Понимаешь? Цым майн дах его цига прыгала». И было видно, как дрожали натруженные старческие руки, и несчастная вновь подолгу останавливалась, подбирая такие необходимые слова, чтобы товарищ Семчик правильно понял ее обращение в народный суд.
Показывая пальцем вытянутой руки в сторону своей соседки, пострадавшая с огромным трудом выговорила: «Значит, его цига, а моя даха. А его цига зализ на мий даха». Судья терпеливо слушал примитивную речь старушки, приятно улыбался и, как только мог успокаивал ее. По-доброму, без всякого ехидства, просил перевода, обращаясь к присутствующим в зале, и толпа хором переводила товарищу Семчику, что «его цига» по-еврейски — Ривкина коза, а «моя даха» на украинском — всего лишь крыша потерпевшей. И совсем осмелев, Брушка повернулась лицом к присутствующим в зале, будто оправдывалась, а не жаловалась на соседку: «Его таки цига и зализ на мий даха, а я ему кажу, а вин шалаха и порвало моя даха». Строго нахмурив свои густые брови, товарищ Семчик переспросил пострадавшую: «А это, собственно говоря, к кому вы, гражданка Белоцерковская, обращались? К козе или к своей соседке — гражданке Либерман?!!» «О нейн, — смущенно пробормотала Брушка на вопрос судьи. — Ни Ривка порвала мий даха, а его мышигыны цигы. А хай mod и Ривка, от азей, ремонтирт мий даха». «И правильно, правильно», — закричали разом двое народных заседателей. «Правульно-то правильно, — подтвердила пострадавшая, — но зи выл нышт».
И вновь толпа хором переводила суду, что Ривка только обещает, но не хочет отремонтировать крышу соседке. Кажись, все закружилось и в одну секунду судья Семчик посадил Брушку на лавку и мигом поднял для ответа потеющую Ривку.
«Вы что себе, гражданка Либерман, позволяете!? — со всей строгостью спросил народный судья. — Скажете, что эта буйная коза не ваша, а есть собстенность скандального в местечке извозчика Бейбы?! Или она все-таки принадлежит вашему супругу Лайзеру?»
Вот тут и начался спектакль. Недолго задумываясь с ответом, Ривка, подперев руками свои тучные бедра, что было силы в груди басом прокричала: «И вовсе, товарищ Семчик, не Лей-зеру принадлежит моя коза, как вы соизволили громко выразиться. А при чем здесь мой брат балагула Бейба к моей козе?.. А? Моя коза — это моя кормилица, потому как от Лейзера мои только хлопоты и хлопчики, а пользы от такого, извините сказать, супруга, что вместо буйной козы дома держать тихо помеша-ного козла.
Возможно, вы думаете, что я не говорила своему балду-веру заштопать Брушке крышу толью? Если нет, тогда вы все здесь сидящие очень глубоко ошибаетесь. Мое богатство от самого рождения вечно больное. Но вот этот ночной гигант ничего окроме детей днем делать не умеет. И анек! Он, видите ли, ничего не умеет делать, а я, мать пятерых сыновей, умею?! Вы только, товарищ Семчик, внимательно посмотрите, что на мне. Когда в последний раз после родов Ленчика мене в ро-
дильном доме вешали, то в чистом виде набралось уже свыше ста двадцати по весу. И как когда-то было сказано Всевышним, сто двадцать лет жизни мне. А как вы иначе себе представляете?, — поднимая вверх своими дрожащими ладонями огромных размеров мощные груди, толстушка громко прокричала, — могу ли я с такими гирями залезать на крышу Брушки и покрыть ее толью!? И еще раз посмотрите всю на мене сами и вы тогда поймете, какой из Ривки получится покрывальщик».
Конечно, присутствующие в зале нарсуда до слез заливались смехом, но толстушка не обращала никакого внимания на скалозубов и серьезно продолжала свое выступление: «Вот и я говорю, возможно, стоит мне нанять покрывальщика на стороне, но захочет ли он такую безденежную? Ну, а если, скажем, я сама залезу на крышу пострадавшей, то что в итоге останется у нее?.. И правильно вы подумали, если вам так смешно. От такого излишнего веса не то что крыши, но даже чердака не останется у Брушки, а у моих малых детей матери». Громко смеялись все, и даже судья Семчик, закрыв большими ладонями лицо, вытирая от смеха слезы со своих строгих глаз.
Но чтобы окончательно не превратить зал суда в театр сатиры и юмора, товарищ Семчик резко поднялся с высокого стула и всем громко объявил, что суд идет на совещание.
Кажись, недолго любители веселых зрелищ ждали решения народного суда.
И вот открылась потайная дверь, и входит в зал судья с заседателями, и вновь все вскакивают со своих лавок под писк-лый крик секретарши «суд идет!». Стоя во весь рост, товарищ Семчик громко зачитывал решение нарсуда: «На основании статьи и пункта такого-то в законе УССР семье Либерман необходимо в недельный срок отремонтировать крышу гражданке Белоцерковской. Одновременно в десятидневный срок устроиться на работу гражданину Лейзеру. В случае невыполнения решения суда товарищ Либерман Лейзер Аврумович будет привлечен к уголовной ответственности за тунеядство».
Тут же толпе сообщили строго, что суд закрыт и всем необходимо освободить помещение.
И сразу ротозеям стало так хорошо и весело жить в самой лучшей прекрасной стране. Любители побольше хороших зрелищ шушукались между собой и весело расходились по своим убогим домикам нашего небольшого еврейского местечка в ожидании нового заседания и новых встреч в зале открытого народного суда.
Omnia mea mecum porto

#19 borisovich

borisovich

    The simple administrator

  • Главные администраторы
  • PipPipPipPipPip
  • 13 655 сообщений

Отправлено 30 Октябрь 2009 - 13:51

ПУСТЬ БУДЕТ ТИХО

Быть может, я вновь повторяюсь, немного вбирая забытые майсы в свои, возможно, что это не в Корсуне бились, простит меня Бог и евреи мои. Но это ведь было где-то с нами, возможно, в Джанкое, в Лубнах или в Баре.
Обычно нужда и нищета царили в многодетных семьях, а тут скандал разразился на всю губернию между супругами, у которых был всего один ребенок. Ой гвалд, это ж большой позор разойдется по округе, и что же подумают и скажут о нас неевреи из-за этих еврейских скандалистов. Точно не знаю, возможно, у всего раввината была отпускная кампания, но на этот тревожный сигнал в домик хилого сапожника зашел сам раввин.
— Ой вей, — заговорил святейший, — в семье всего один ребенок и в такой грязи сидит, размазывая ручками свой дрек по полу. Это же надо, это же надо, — раскачивая седой головой, возмущался раввин. — Все личико у дитя в черной ваксе, дорожной пылью от рождения припорошен, а горе-родители, понимаете ли, выясняют свои отношения.
Хозяин дома, увидев дорогого гостя, радостно прокричал: «Эстер-Лей, ты слышишь мене. Эстер-Леи, к нам в гости сам ребе пожаловали!.. Ой, какое счастье, какое счастье. Роник, а Роник,.. ну дай же дяде здравствуйте!...
— Ты что, плуг, — оборвал сапожника ребе, —ослеп и не видишь, что руки у твоего Роника в дерьме? Бушуют громко, понимаешь ли, на всю Украину перья гнева разбрасывают, а одному ребенку толку дать не могут! Одни вопли да срам нам, евреям местечка, от вас.
— Вот-вот, — послышался из другой комнатки барабанный звук в голосе хозяйки дома. — Разве гнев, дорогой мой ребе, хуже, чем горе? И я ему толкую, этой тощей заразе, то же самое, а он мне, шмаркач: хочу иметь много детей и только много.
И вот в комнату вошло само солнце, эдак центнера на полтора, — для крайне худощавого Хаскеля мечта с детства иметь возле себя так много тела. Он неадекватно заулыбался, прищурив свои редкие веки, погрузился на миг в радостные воспоминания — так неужели все это мое?..
Не предложив даже присесть почетному гостю, супруги между собой тут же разожгли костер словесной оскорбительной перепалки.
— Нет, теперь вы уже сами, ребе, слышите, что говорит этот швонц», — завопила Эстер-Лей.
— Не только я один слышу, — оборвал ее ребе.— Сыз а грейсер безоим идн, да это великий стыд всему нашему еврейству, потому что ваши примитивные вопли слышат алы гоим Украины! А что они в целом скажут о нас?... Ну, послушай же ты меня, Зстер, — умоляюще жалобно и нежно, поминутно глотая сухой комок в горле, наконец-то выдавил из себя нужные слова раввин. — Молю тебя, дитя мое, ну ради Бога, если он так хочет, то роди ему, пожалуйста, еще одного ребенка!
— Кому, ребе? Я так и не поняла. Богу или этому балдуверу родить нужно? — закричала Эстер. — Если вы говорите Богу, то я ему уже родила, а этой чахотке — ни-за-что! — по слогам мужским басом протрубила тучная женщина, наливаясь вся кровью. — Нет ему больше ребенка, амакы ым коп Болячку ему в голову!...
Увидев, что это не женщина, а само чудовище в неприступной крепости, ребе разводит руками и общается уже с мольбой к Хаскелю: «Послушай меня, несчастный, ты ведь далеко не дурак и сам понять должен: парнусы — заработки у тебя мизерные, и семья влачит бедняцкое существование. Ты же не можешь не видеть, как ее у тебя много. А вдруг она возьми да и родит тебе двойню? Так что ты с ними, понимаешь ли, дальше делать будешь, чем кормить?» «Как это, што я, што я?» — придерживая тонкими руками свои сползающие штаны, пискляво прокричал сапожник.
— Ну и что я? Я согласен и на двойню?
И вот это зрелище подробно описать в рассказе уже невозможно. Обратную буйную реакцию Эстер-Леи нужно было лишь видеть и слышать. Ее мощная грудь и шея, по своей природе совсем не женская, а скорее всего похожая на молотобойца, пышела огнем от прилива алой крови. Задыхаясь в приступе гнева, Эстер жадно втягивала в себя воздух, ее ноздри распирало от удушья, заикаясь, она повторяла одни и те же слова о балдувере. Наконец-то ее голосовые связки пропустили в полном объеме металлический звук, и Эстер, что было силы, словно протрубила: «Людоньки добрые, вы только посмотрите на этого швыцера. А вы разве, ребе, когда-нибудь раньше не встречали такого шпециалиста?!...» И тут Эстер-Лею из лютого гнева кинуло вдруг в затяжной истерический смех. Она громко хохотала гортанным звуком, от сильных толчков грудной клетки вулканом вздрагивали ее мощные груди, а изо рта вырывались оскорбительные слова в адрес всего мужского: «Послушайте, несчастные, а может быть вам, маломощным, собачку родить? А? Или такого маленького крокодильчика? А хочешь, лопух, и я рожу тебе сразу тройню, но теперь уже от одуванчика, занесенного мне пылью, — хохоча, язвила Эстер. — Нет, ребе, вы только внимательно присмотритесь к моему горю, ведь у него, кроме штанов, ничего мужского и не было. С таким мужем меня уже давно надо признать инвалидом, а он, маломыслящий, еще и двойню хочет. Да ты, муныш, скажи большое спасибо Абраму Григорьевичу, если бы не он, то тебе и этого не видать, как свои собственные уши?». «Опомнись, Эстер-Лей, шо ты говоришь,
кто такой Абрам Григорьевич?» «Ты шо, недоношенный, ко всему еще и тамоватый, не знаешь, кто такой Абрам Григорьевич? Это же наш дантист, который вставлял мне пломбы, а тебе, идиоту,
рога».
Крепко сжав ладонями свою седую голову, раввин вдруг неистово громко закричал: «Ша-а-а, мышигуем! Я прошу вас, ненормальные, лос зайн штыл! Пусть будет тихо». «Тогда хватит мене, ребе, расстраивать больную женщину с родами и усе».

ОЙ, ЛИМОНЧИКИ


Кто тогда, после страшного голодомора, мог мечтать полечить своих близких в психбольницах Украины. Всего одна на всех мешигоим Кирилловская, для Киева и области, куда входила и вся Черкасская, просматривалась с живописных круч Подола. Поэтому все юродивые: и спокойные и буйные, находились в свободном движении и бродили по нашим еврейским местечкам в поисках еды и ночлега. К ним очень бережно относилось население: уступали и жалели, отдавая порой последний кусок хлеба. Лишь беременные женщины боялись смотреть в их сторону, дабы не дай-то Боженька родить подобное дитя. Кому тогда приснилось бы получить денежное пособие по инвалидности детства?...
Казалось, их было так много, и жили они в убогих хилых конурках, как свободные дворняжки, бродили бесцельно по улицам нашим, играли вместе с малышами, но никогда здоровые ребятишки не напоминали им о своей брезгливости к вечно бегущей тягучей слюне из открытого рта. Среди таких из больных были и довольно взрослые, но рассказ этот только о трех. Меир по кличке Купу-купу, любу-любу. Йоселе — Перчик и Волько — Лимончик.
Все трое ходили в холостяках (какой женщине они были бы нужны?)
Меир работал чернорабочим в артели «Жорновик», получая свою мизерную зарплату покупал цветы и дарил их красивым женщинам местечка. При этом кавалер всем предлагал свою руку и сердце, неоднократно повторяя одни и те же слова. Говорил он примитивно и односложно, часто заикался и просто не мог до конца произнести слова «куплю» и «люблю», словно где-то в груди проглатывал последние буквы. Чтобы задобрить красавицу, он долго держал ее руку, весь расплываясь нежной улыбкой, и все говорил: ой, любу-любу и купу-купу тебе шубу.
Маленький Меир стал инвалидом детства в момент налета банды насильников на наше местечко. Услышав дикий женский крик, он вбежал в комнату и увидел, как один из бандитов рвал одежду, насилуя его молодую маму. Сняв коромысло, мальчик вмиг опустил деревяшку на голову мерзавца, сильно оглушив бандита. Прийдя в себя, верзило рукой сдавил горло ребенка и поволок свою жертву во двор, а там в лютой злобе забросил еврея в колодец. Спасали мальчика соседи-украинцы, кто смог выбежать на улицу во время страшного погрома. От удара головой о корбу и сильного переохлаждения в ледяной воде, Меир долго болел и перенес тяжелый менингит. Это и повлияло на его психическое развитие, хотя человек он был добрый и тихий.
Йоселе-Перчик — совсем противоположный тип, хитрый и настырный, ехидный и буйный эпилептик. Речь его была скандирована, говорил он громко, подробно и обстоятельно. Когда Йосе что-то было нужно, он становился на одну ногу, другую приподнимая, как собаченка при мочеиспускании, при этом очень близко подставлял свою слащавую рожицу добродетелю и было в нем одно обаяние, хоть приложи всего Перчика к самой большой ране. Прилипая нудно к прохожим, он настырно просил: «Так дайте мне, дяденька, закурить, ну, пожалуйста, дайте?»... Но когда Перчик докуривал свою сигарету, то дымящийся чинарик незаметно подбрасывал проходящему в карман. А затем проказник короткими перебежками мчался от дерева к дереву, прячась за их стволами, чтобы лично увидеть, чем же закончится поджог кармана. Корча самодовольную рожицу, глядя, как подпрыгивает от огня пострадавший, Перчик ликовал. Но если слащавого ловили и били за эти хохмы по морде, то Йоселе мигом приходил в дикую ярость, при этом горланя на все местечко и призывая свидетелей к бою: «Ну, то шо, не бить, не рвать?!... Не рвать, не бить, то шо!»... И, снимая с ноги свой рваный башмак, что было силы лупил им по окнам близлежащих домов. Сочетание душераздирающего крика и «ну то шо» с визгом бьющихся стекол превращало округу в ад, и это казалось евреям новым погромом деникинских штурмовиков. Видать, таким и запомнил маленький Иоселе кровавый девятнадцатый год, когда казаки-черносотенцы убили его родителей, а для забавы и зрелища кромсали шомполами голову подростка. Вот и стало дитё эпилептиком, вязким и буйным, слащавым и мстительным. А вот и третий — больной от рождения, страдающий олигофренией Волько-Лимончик, который в своей жизни знал всего лишь одну песню «Ой, лимончики, вы мои лимончики». И чтобы он не увидел — на те слова и пел эту народную мелодию. Волько обожал забраться поутру на крышу, крытую жестью, где целыми днями выбивал палками и напевал свои любимые «Лимончики». Его часто стаскивали мужики силой, а чтобы он не уродовал крыши, давали в руки кусок ржавой бляхи, и Волько, громко горланя, бесцельно бродил по нашим тихим улочкам. Видать, детворе надоел он, как горькая редька. И вот однажды, в один из майских дней, ватага малых ребятишек отняла у дяди Вольки его любимый инструмент— кусок побитой бляхи и палку. Плакал взрослый мужчина, что грудное дитё, пока от горькой обиды не залез на крышу двухэтажного дома в самом центре местечка, где размещался наш Центроспирт. Сбросив лестницу вниз, он оторвал от дымохода кирпич и начал возбужденно барабанить им по железной крыше государственного учреждения, поражая округу диким грохотом и воем. В местечке поднялся шум и гам, сбежались мигом дети, гурьбой бежали взрослые, милиционеры и мелиха. Лимончик так бушевал на верхатуре, что даже не слышно было криков снизу. И как только мужики приставляли к крыше лестницу, Волько сбрасывал ее вместе с милиционерами на землю. Милиция жутко свистела в свои свистульки, что-то кричала и угрожала Кирилловской больницей возбудившемуся олигофрену, а вокруг дома стоял удушливый смрад от ржавчины и пыли. И было видно по всему, что первую атаку штурма нашей доблестной милиции Лимончик героически отбил. Теперь местная власть пошла на хитрость и вызвала к Центроспирту пионеров со средней еврейской школы. Подошла колонна юных ленинцев в красных галстуках, оглушая улицу барабанным треском. Пионеры, окружив дом, остановились и начали хором кричать на идиш дяде Волько, что как только он слезет с крыши, они ему подарят настоящий барабан и две точеные палочки. Громко звучала в округе клятва и честное пионерское слово: поднимая правую ладонь выше своей головы, дети кричали: «Клянемся наказать малых несмышленышей-октябрят, которые обидели дяденьку отобрав у него палку и бляху».
Но в ответ на добрые слова ребятишек руководство школы увидело плевки и множество скрученных дуль, а когда Лимончик начал спускать штаны, чтобы показать пионерии свой голый зад, детей тут же увели с места сражения.
В полдень на штурм Центроспирта уже была брошена пожарная команда района. На конной тяге в бочках доставлена вода и ручная качалка. Пожарники вокруг строения раскатали свои шланги и начали руками накачивать воду, заливая крышу мощной струей, дабы смочить дебошира. Но Волько спрятался за дымоход, а пробитая крыша дала течь во внутрь помещения. Вот поэтому и затея с пожарниками была остановлена.
Раввина у нас в то время уже не было, поэтому теперь пошли старые евреи местечка просить Лимончика сойти на землю, но цым ломп: Волько был неумолим. И только к вечеру, как стало ложиться солнышко, милиция придумала новый способ штурма бастиона с шумовым эффектом и стрельбою из ракетниц. Но это уже был настоящий салют и первый праздник с огнями в небе, на который сбежалась вся окраина нашего штетла: Кадлубицы, Казновки, Снегуровки и Журавлевки. Сюда же, на этот фейерверк, примчался и Иоселе Перчик.
Когда улеглась стрельба, Перчик обратился к начальнику милиции: «Што здесь за шум, и почему стреляют пушки?!»
— Да это твой закадычный дружочек не хочет покинуть крышу, — объяснил начальник.
— Кто это не хочет спуститься? — переспросил Иося.
— Не видишь кто, твой недоделанный Волько-Лимончик.
— Эй, ты там наверху, — заорал Перчик. — Ты слышишь мене, идиёт\ Это о тебе, дурак, Йоселе-Перчик говорить будет.
— Какой там еще Иоселе такой? — послышалось с крыши, — Не понимаю; или ты, композитор, хочешь мене вынести из терпении, чтобы я с тебе сделал то, шо не бить и рвать?
— Или ты, певунчик, там допрыгаешься мне, сидя на крыше. Клянусь тебе, щинькер, своей покойной тетей Цыпой. Еше одну минуточку не услышу твоего мычания — подхожу к Центроспирту и как облакочусь на его стену, да как подопру ее плечом, то завалю к чертовой матери этот спиртзавод вместе с тобой. И полетишь ты, сухопутный фраер, из Кирилловского дурдома вместе с крышей на землю, и будет тебе, композитор, уже конец. Ну, то шо скажешь мене, малоумный: не бить, не рвать?!...
— Постой, Иоселе, —дико закричал Лимончик. — Не надо разрушать Центроспирт, я мигом покину этот корабль.
И вот из трубы вылезает весь в саже Волько и слезно просит у своего друга Перчика пощады, чтобы ему помогли приставить пожарную лестницу — и он тут же слезет с крыши.
Такая она, правда, когда один дурдомовец поймет быстрее такого же, нежели сотню разумных, вместе взятых.
После этой забавной трагикомедии с певцом на крыше Центроспирта и с первым на малой земле довоенным милицейским салютом в нашем набожном еврейском местечке дауна-тиков и олигофренов всех трех степеней называли не иначе, как «лимончики».
[
Omnia mea mecum porto




Количество пользователей, читающих эту тему: 0

0 пользователей, 0 гостей, 0 анонимных

   Rambler's Top100    Рейтинг@Mail.ru