To Top

Перейти к содержимому


Фотография
- - - - -

А ОТКУДА ТЫ ЭТО ЗНАЕШЬ? (Владимир Борошенко)


  • Авторизуйтесь для ответа в теме
В этой теме нет ответов

#1 borisovich

borisovich

    The simple administrator

  • Главные администраторы
  • PipPipPipPipPip
  • 13 652 сообщений

Отправлено 03 Ноябрь 2009 - 15:35

А ОТКУДА ТЫ ЭТО ЗНАЕШЬ?

Такой нищеты и бедности, очевидно, не видел весь еврейский мир наших местечек. Двося, словно мужик, носила на кончике носа огромную медную оправу с толстыми многослойными линзами, которые страшно увеличивали ее лукавые кошачьи глазки. Она и в этих мощных линзах смутно видела окружающих людей, а если кого-то и узнавала, так это только по голосу. Двося долго не могла выйти замуж по причине дефекта зрения. Ее в местечке уже стали называть замужние подружки, — алты идыны. А «старушка» была на зависть шикарной — во всей округе не было такой женственной барышни с очень красивой талией, пухлыми алыми губками и круглыми пышными бедрами. И вообще, от хронической улыбки мимических мышц лица она, кажется, даже и ночью не закрывала свой соблазнительный ротик. Так если Бог при рождении не дает человеку зрение, тогда он дает это! А вы скажете, что же такое «это»?Тогда спросите, пожалуйста, у настоящих рыцарей серцеедов, и они вам подробно обо всем расскажут. Но для горячих дел нужна кровать. Они ведь страсть как любят интим!...
Ну, а как туда лечь, когда Двосины простыни из года в год видели голый васер — одну только воду при стирке. Вот и брезговали местечковые умельцы грозных дел показаться в покоях красавицы. Измученная долгими зимними ночами и душераздирающими мыслями, Двося страстно хотела мужской ласки, но где ее взять среди ночи, после такой войны, на склоне крутого оврага в хилом одиноком домике. Как только войдешь в хижину хозяйки, взору открываются закопченные дымом просторные сенцы. Теперь такое чудо постройки называют прихожей. А тогда из такой прихожей виден был весь чердак.
В этих темных сенях лежали корчи, дрова, немного брикета, какие-то рваные телогрейки и беременная кошка по имени ее соседки тети Зоей. А дальше, за скрипучими дверями, была кухня. Прямо у порога стояла печь, и от нее к потолку возвышалась раздутая аварийная груба. На плите лежали чашки, миски, грязные кастрюли. В открытой, цвета дегтя, духовке стояли чугунки, из которых торчали ложки и вилки. Тут же на кухне, слева, от стены к стене, висела веревка, а на ней во всю ширь повисла грязная цветастая тряпка, которая служила хозяйке ширмой. За этой матерчатой оградой, у крохотного окошка, стояла страшно скрипучая солдатская кровать, где спала Двося. Ну а дальше был вход в комнату с низким потолком и двумя маленькими окошечками. Здесь не нужно было коптить стекла чтобы увидеть в ясный день затмение солнца. Иногда у Двоси проживали нищие бездомные квартиранты, но даже и они не выдерживали подобной грязи и убегали в лютый холод, куда глаза глядят. Так и жила здесь, страдая в гордом одиночестве сорокалетняя старая девушка с дефектом зрения, но с эффектом темпераментности и неряшливости. Местечковые женщины так и прозвали грязнулю — Двоси ди штинькэрты. Неряха целыми днями сидела на завалинке своего зашарпанного домика, который стоял на развилке двух грунтовых дорог. Она у каждого прохожего мужчины, так застенчиво улыбаясь, невинным голосочком спрашивала: «Молодой человек, а не скажите вы мне, пожалуйста, какой на сегодня час?»... А когда некоторые мужики молча проходили мимо, Двося кокетливо закатывала свои глазки и, заразительно смеясь, бросала им вслед нежные слова: «и на этом спасибочки».
Скажите, кто мог взять такую неряшливую, близорукую красавицу с точеной фигуркой себе в жены, когда даже одногодки старались обойти ее стороной. Но однажды на этот зов Двосе в хижину вошел шлымазм Зяма деч блындэр, и он, после жарких объятий темпераментной девушки, больше из ее дома уже не вышел. Зяма был худощавый, но жилистый, ростом метр двадцать вместе с папахой, но по всему было видно, что в горячем деле Бог его не обидел. У него оказались надежные упругие стрелки, и теперь Двосе не нужно было целыми днями сидеть на завалинке и выспрашивать у проходящих мужчин «который на сегодня час». С Зямой она спала хорошо, но только под утро. И, наверное, это правда: когда Бог лишает человека ума, то Он дает ему качественные стрелки, которые почему-то всегда стоят на двенадцать, а с ними есть с чем ходить к людям, не боясь совершить осечку.
Зяма никогда не учился в школе, да и зачем ему нужно развивать свой мозг, если он с самого рождения не нуждался в развитии. И вовсе не педагогическая запущенность была у обоих компаньонов, а глубокая дебильность. Это такой сорт людей, которым все равно, чистота дома или мох-трава и Гапка крива. Им всегда на душе хорошо и радостно. Два года тому Зяме перешагнуло за сорок, но его никто не сватал, а какой женщине в нашем местечке нужен был такой бухер — парубок с вечно раскрытым ртом и сияющей, довольной, слащавой улыбкой. У него была врожденная близорукость, и когда он кушал еврейский борщик, то вся его курчавая головка лежала в тарелке, но он категорически отказывался носить очки. От постоянного самодовольного оскала зубов, наша округа видела не только его зубы, но и десны, а свисающая нижняя губа не удерживала бежащую струйку слюны. Но нужно же было что-то мыды-ку-шать, и он трудился, как проклятый. Чистил в местечке уборные, выгребал помойные ямы, вскапывал землю под огороды, таскал на горбу дрова, а зимой волочил за собой огромные санки, собирая на путях и паровозных отстойниках угольную пыль и отработанный кокс. Все это топливо уже в который раз замачивалось водой и вновь хорошо горело в чугунках и в печах послевоенных хатынок.
И вот совсем случайно на зов Двоси «который на сегодня час» к ней и вошел Зяма, и от слияния двух сердец получился хороший дуэт в ночное время.
А вы говорите, откуда ты это знаешь? И шо, нельзя совсем спросить?...
Если всему местечку подробно об этом рассказывал сам Зяма по кличке «стрелочник». Это же было после войны, когда вся наша уцелевшая еврейская жудерия от мала до велика, не стесняясь, говорила только на идиш. А маломыслящему нравилось спать с Двосей, и он на родном языке так доступно всем объяснял:
— Аз дэр таты трент ди мамы, киндер махынзам алейн. Но теперь никто не хочет говорить языком матери, мыт мамыс лошн. Они, видите ли, его забыли и не знают, эти русскоязычные евреи, который на сегодня час.
А я знаю?!... И главное: когда разрешили говорить, то евреи от папы и мамы не хотят его изучать. Тогда пускай вам наш ребе все это и переведет с точностью, кроме одного слова, а я послушаю.
Оказывается, что если папа ночью спит в грязной постели с мамой, то дети делаются сами. А иначе родители находят своих детей в капусте или на грядках с огурцами.
И вот в итоге всего этого у Двоси — ди штинькэрты — неряхи и Зямы-стрелочника ровно через девять месяцев совместного многоборства родился без всякого желания олигофренов маленький мальчик.
Горе-родители назвали его Моня, а бедные родственники недоумков сделали им дома хупу и роспись в советском загсе. А вы скажите, куда было деваться нашему подпольному ребе Мойше Науло, если один шлымазл взял себе такую же?... Так что, прикажете ему сделать повторное обрезание стрелок, а ей зашить трубы?... И состоялась а идиши хасэны — свадьба в виде тихой вечеринки.
Новорожденное дитя было очень нервозным, оно постоянно кричало, потому что хотело много кушать. Ему бы не хватило на день молока от самой лучшей дойной коровы, и Двося заворачивала в марлю кусочек хлебного мякиша и совала сыночку в постоянно раскрытый рот. Моня рос, словно на дрожжах, пухленьким и гладким, как розовый жирный поросеночек, с повышенным неукротимым аппетитом и в такой жуткой антисанитарии никогда ничем не болел. Он целыми сутками все только жевал, ночами спал крайне мало, мочился и потел, а в коротких перерывах между кормлением истерически орал. Отец семейства никакого участия в воспитании и кормлении сына не принимал, ибо он ночами занимался любовью и подолгу чистил свои стрелки. А чтобы Моня не мешал в проведении этой процедуры, Двося одной ногой упиралась в перильце солдатской кровати, а другой колыхала стоящую рядом коляску ребенка. И однажды, войдя в обалденный экстаз, она так толкнула ногой горланившего пацана, что тот перевернулся на пол вместе со своей колыбелью.
На этот мощный взрыв среди ночи вмиг сбежались ошарашенные квартиранты и, дрожащими руками зажигая свечу, хором прокричали: «Ой вей из мир!»... Они забегали, стали звать хозяйку, словно заблудились в лесу.
Ребенок голый лежал на очень грязном полу с разбитым кровоточащим лбом, а мамаша с расширенными зрачками после прерванного акта с Зямой, отряхивая прилив крови подолом нижней сорочки, будто курочка от нашествия петушка, громко прокудахтала квартирантам со злобою:
— Што такое?... Мне нет от вас покоя ни днем, ни ночью!...
Сунув пострадавшему свою пышную грудь и отодвинув к стенке стрелочника, Двося тут же улеглась в тесную кровать рядом с сыночком. Стоило Моне что-то положить в ротик, как он тут же замолкал. В дневное время, когда отец семейства находился в поисках парнусы — заработка, а Моня неистово орал, требуя еды, мамаша л ожила крикуна в деревянную люльку и с такой дикой силой качала, что даже взрослому от этого можно было бы схлопотать сотрясение головного мозга.
При этом «молодая мама» так горланила колыбельную, что, казалось, тряслись сами стены. И весь этот жуткий вой на мотив песни «спи моя радость усни», но на слова, сочиненные самой Двосей, в который раз слушала наша округа.
«Мончик-пончик-пигажончик, пигажончик, пигажок!»... Этот «пирожончик» она повторяла сотню раз, и психически здоровому человеку слушая ее пение, через минуту становилось Дурно. И нищие бездомные квартиранты убегали из этой берлоги, лишь бы не быть рядом с такой мишпухой. «Ну, а что Зямик?» — спросите вы.
Ему все это было от винта. Ночью косой был занят женой. а утром он выходил из дома на железнодорожные пути, где стояли в отстойниках паровозы, чтобы собрать после очистки котлов такие необходимые угольки для кормления своей семьи. И люди в местечке охотно покупали эту черную пыль и отходы кокса, потому что крохотная вязка дров, переплетенная соломенной веревочкой, стоила большие деньги. За тепло в доме в зимнюю стужу нужно было платить сполна — последней своей рубашкой. Это сегодня есть газовая плита, паровое отопление и горячая вода в кране, а они еще за это не хотят своевременно платить деньги. А кто тогда, в годы послевоенной разрухи, мог мечтать о такой роскоши?... Конечно, в местечке все видели какого цвета одежду, руки и лицо имел недоразвитый кормилец. Он был всегда в одном и том же виде: на улице, дома, в постели с Двосей. А зачем ему было мыться?...
И как-то с Зямой за уголь вместо денег рассчитались рыбой, и его почти незрячая жена приготовила близорукому мужу «еврейский фиш». Естественно, он никогда не умывался и после приема рыбы вышел на улицу нашего местечка. Ну и ну!...
И нужно же было такому случиться, что он тут же попался на глаза нашему главному юмористу — старому Кельману.
И Кельман, подойдя вплотную к шлымазлу, громко прокричал ему на ухо:
__Зэлык!... Дибыст аньт гыэст а фыш?...
— Фын вам вэйст ди? А-а?...
Ду вейдл лыкт ба дир афун пуным.
Ну, а для русскоязычных, которые сегодня не хотят изучать и говорить аф мамыс лошн, — языком наших еврейских матерей, пускай переведет Инна Друзь с Корсуня, чтобы и неевреи узнали, какой же сочный юмор был у нас когда-то.
— Зэлык! Ты сегодня кушал рыбу?... Да?...
И Зяма, широко разводя руками, удивленно переспрашивает у Кельмана:
— А откуда ты это знаешь?...
— Так у тебя же хвост от рыбы прилип на лице!
Omnia mea mecum porto




Количество пользователей, читающих эту тему: 0

0 пользователей, 0 гостей, 0 анонимных

   Rambler's Top100    Рейтинг@Mail.ru